Я не уйду

Сайтама был непобедим и, так сказать, эмоционально нем. Он прекрасно понимал, что в этом мире ничего не делается просто так, и за любое приобретение необходима плата. Поэтому за свою силу он расплачивался душевной чуткостью. Он больше не грыз ногти, когда в новостях обещали очередную эпидемию, геройствовал только ради забавы, без всякой цели, и перестал плакать над смертью Муфасы при просмотре «Короля льва». Лицо — скульптура, практически недвижимый барельеф. Не зеркало, отражающее реальность, как раньше, и не окно, в котором можно рассмотреть душу. Сайтаму не волновало ничего. И даже этот факт, наглядно демонстрирующий паралич его личности, его тоже не волновал. И казалось, что быть таким — каменным и снаружи, и внутри — просто великолепно. Беспроигрышный вариант. Сайтама полагал, что не имеет слабых мест. Кожа и мышцы твёрже стали. Силу удара сложно измерить, ибо не изобрели ещё такого стойкого прибора. И только он подумал, что внутренняя стойкость его также непоколебима — ведь ему некого терять, у него никого нет — как споткнулся на этой мысли и в лёгкой растерянности уставился в стену. — Сайтама-сенсей? — тут же нашёлся Генос, сидящий рядышком у телевизора. В его необычных роботизированных глазах промелькнули искры волнения. — Вас что-то беспокоит? — А… — Сайтама спохватился, обернувшись к нему, и попытался вернуть себе былой безразличный вид. Он уже привык к тому, что Генос ощущал его очень чутко и мог безошибочно разъяснить любой эмоциональный оттенок, пусть даже и совсем незаметный, который изредка проскальзывал на его лице. Привык… Привязался. Даже сильнее, чем стоило бы. — Нет, ничего. Просто задумался… Генос только кивнул. Хоть по его глазам и читалось открытое желание расспросить и послушать, о чём же думает сенсей, но ему давно и наглядно дали понять, что Сайтама пустое сотрясание воздуха не очень-то любит. Густое, вязкое молчание, в котором лишь неразборчиво шумел телевизор, вновь накрыло их головы и погрузило в себя. Сайтама понимал — Генос бы не поверил. Он не верил даже в то, что у Сайтамы могут быть проблемы. А подобного не смог бы понять точно. Сайтама мельком смотрел на его белое, бескровное лицо, на котором танцевали блики с телеэкрана. И думал о том, что слабые места и страхи он всё же имеет. По правде сказать, Сайтама боялся, что в одно прекрасное солнечное утро Генос сядет около него на футоне и смущённо склонит голову. Он будет немного мешкать, непривычно для самого себя заламывать пальцы. А потом скажет: — Сайтама-сенсей, я влюблён, — скажет это кротко и с лёгкой улыбкой. — И я не могу представить своей жизни без неё. И для Сайтамы это утро непременно перестанет быть прекрасным. Сайтама боялся, что однажды озарение снизойдёт и на его ученика. В возможность получить силу, уничтожающую планеты, благодаря лишь обычным физическим тренировкам, поверить трудно. Это больше похоже на чудо. Поэтому Сайтама боялся, что однажды похожее чудо произойдёт и с Геносом. Подкрутит Стенч какой-нибудь винтик не так, и Генос сможет крушить миры, лишь поведя пальцами. Он получит своё — то, чего добивался все эти дни — и Сайтама станет ему не нужен. Генос уйдёт, либо молча, либо со скупым прощанием, либо убив его. Уйдёт и никогда не вернётся. Однако Сайтама не так боялся его ухода, как того, что Геноса будет невозможно вернуть. Когда он видел, как Геноса вновь и вновь кромсали, как старую тряпичную куклу, что-то разрывалось внутри, что-то бесформенное, однако жизненно важное, словно кромсали не Геноса, а его сердце. Это не могло продолжаться вечно. Генос настолько привык быть машиной, которую можно с лёгкостью починить и вернуть ей былой вид за считанные часы, что совсем себя не ценил. Иногда жертвы были больше, чем мог позволить себе 19-летний юноша. И Сайтама боялся, что однажды Генос переступит это незаметную тонкую грань, и в его, Сайтамы, руках останется лишь мёртвая, искорёженная груда железа. Что-то холодное, совсем не похожее на человека, которое больше никогда не заговорит, не улыбнётся ему и не сварит замечательный суп из креветок. Вот тогда Генос и вправду уйдёт от него навсегда, окончательно забрав с собой его душу, от которой и так мало чего осталось. Сайтама до липкой, холодящей тревоги боялся лишь одного — что Генос однажды его покинет. С ним можно было почувствовать себя нужным, полезным, значимым и… живым? Генос зажигал в нём какой-то странный, маленький огонёк. Он приятно грел тихим пламенем изнутри, будто Генос следил за тем, чтобы он не потух, и время от времени поддерживал его тепло с помощью своих реактивных турбин. И если этот непредсказуемый киборг уйдёт, этот свет, этот жар внутри исчезнет, вновь окунув Сайтаму в зябкий, одинокий холод… — Сайтама-сенсей… — на следующее утро Генос первым начал разговор, смиренно сев около на пол. — Сайтама-сенсей, мне нужно сказать Вам кое-что очень важное… Сайтама отложил в сторону книгу и уставился на киборга, который упорно прятал от него взгляд. В окно стучал дождь. Под каплями шептала пожухлая листва. Грязная вода стремительно стекала по тротуарам, ручьями и водопадами ниспадала в люки и дорожные колдобины. Утро было серым, мокрым и совсем не прекрасным. — Что-то произошло? — Сайтама делал вид, что интересовался, скорее, из вежливости. Ибо на него почему-то накатило некое странное, тягучее нехорошее предчувствие. И показывать своё маленькое волнение он не собирался. — Да, — ответил Генос, который тоже пытался скрыть свои чувства. Однако получалось плохо. В мимике его искусственного лица стонали грусть и необычная, несвойственная киборгам боль. В оконное стекло ударилось несколько градин. Стук вышел резким и глухим. Ненастье затихло. А потом попыталось ворваться в их дом ещё раз. И ещё. Стук. Стук. — Я влюблён. Стук. Стук. Сайтама не слышал, как бьётся в стекло град, оглушённый собственным сердцебиением. Что-то, гревшее раньше его грудную клетку изнутри, погасло под стремительным ледяным дуновением слов. Генос сидел рядом, потупившись и запнувшись. Ждал, что ему ответят. Либо же просто собирался с силами — продолжить. А утро и вправду совсем не прекрасное. Что же, плохие вещи случаются. Да, естественно… И по главному закону Мёрфи то, чего ты больше всего боишься, непременно произойдёт. — Ну, — Сайтама выдавил на своё лицо улыбку. А затем с глухим звоном похлопал по металлическому плечу широкой ладонью. — Она счастливица. Ты классный, Генос. С тобой она точно ни о чём не будет беспокоиться. Только не убегай от неё надолго по своим миссиям, потому что девушки… — Это Вы. Стук. Стук-стук-стук. Пепельно-серое небо рушилось на город ледяным дождём, сыпалось всё гуще и чаще. За окном на подоконнике лежал воробушек с побитыми крыльями, мокрый от воды и крови. Сердце заходилось, как безумное. Сайтама не мог поверить собственным ушам уже во второй раз. Генос влюблён в него? Это слишком хорошо, чтобы быть правдой. — Генос, а я и не знал, что ты умеешь шутить, — сказал Сайтама с какой-то странной улыбкой, не то шутливой, не то печальной. Однако блестящие металлом пальцы вдруг крепко сжались в кулаки, и Генос напрягся, будто держался из последних сил. — Это не шутки, сенсей! — резко выкрикнул он. Выкрикнул громко: слова прицельно вонзились в тесное пространство комнаты и сознание Сайтамы, пересилив даже рокот грозы за окном. — Пожалуйста, хоть раз! Хоть раз воспримите меня всерьёз! — его глаза были зажмурены, и говорил Генос как-то… непривычно. Естественно, без всяких витиеватых официозных замашек. Наверное, это кричала его душа — не уставшая и отрешённая, как у Сайтамы, а изведённая чувствами и отчаявшаяся. Его руки совсем незаметно, совсем чуть-чуть, но дрожали. Генос попытался собраться с мыслями. — Я прекрасно понимаю, что Вы в замешательстве. И вряд ли ответите мне взаимностью, — мертвенное спокойствие вдруг накатило на него и погасило горящие жёлтым глаза. — Просто мне было необходимо, чтобы Вы знали. Сайтама смотрел на него и ничего не говорил. Оба недвижимо сидели в полумраке, чувствуя, как рушится привычная, размеренная и когда-то их общая жизнь. Генос поднял голову и сказал теперь смело: — Я люблю Вас. Не злитесь. Если хотите, я уйду. Холодный, пробирающий до костей ветер бился в стекло и проникал в тепло комнаты промозглостью сквозь щелки в оконной раме. Природа снаружи рыдала и металась от какого-то тяжёлого, известного только ей горя, а здесь, в их квартире, было тихо. Шум пробивался сквозь стены лишь слабыми, приглушёнными отзвуками, будто далёкое, неважное действо; будто эта бетонная коробка — маленький, отгороженный от всей реальности мирок со своими законами и правилами. Сайтама вдруг улыбнулся ярче, искреннее, и Геносу показалось, что в этом мирке под плотными тучами зажглось тёплое, ласковое Солнце. И зажглось оно только для него. — Зачем же уходить, Генос? — беспечно сказал Сайтама, словно и не произошло ничего. — Дождь на дворе. Заржавеешь. Генос вдруг отрывисто выдохнул — напряжение отпустило его и оживило лицо. — Сайтама-сенсей! — он подался навстречу с некой мольбой, просьбой в глазах. А затем как-то странно покривился и отпрянул. — Сенсей… — Ну-ну, — Сайтама подошёл к нему, сел напротив и заключил в объятия. Твёрдость металла под футболкой, вопреки ожиданиям, оказалась тёплой, будто нагретая летней жарой. — Ты что, собираешься плакать? А ты умеешь? Генос плотно уткнулся носом в изгиб его ключицы, прикрытый тканью синей пижамы, и едва заметно покачал головой. — Только душевно. — Ну, по крайней мере, так тоже не надо. Генос лишь кивнул и ухватился руками за его спину так отчаянно, будто тонул или боялся, что Сайтама вот-вот растворится в тишине, как дымок от свечи. Сайтама прижался щекой к его виску, к гладкости искусственных термостойких волос. И обоим в этот миг казалось, что вот такая обычная человеческая поддержка имеет сладкий вкус с лёгкой кислинкой печали, будто земляника, зреющая среди травы. Он оседал в груди необычным, уютным умиротворением и делал так, чтобы сердце билось размеренно, как часики, а бионическое ядро перестало задыхаться электричеством. Оба закрывали глаза, чтобы почувствовать эту сладость как можно глубже, запомнить и успокоиться. Генос ощущал, как постепенно тает в сильных руках, и реальность, со всеми его волнениями и беспокойствами, плавно уплывает от него к далёкой полосе горизонта. Сайтама легко провёл ладонью по его спине, дотронулся носом до шеи, и эта близость приобрела некий интимный оттенок. Генос задержал дыхание, прекрасно зная, что, будь у него обычное человеческое тело, от этого жеста кожа бы непременно покрылась мурашками. — И не стоит делать поспешных выводов, — сказал Сайтама, немного отстранившись и глядя в его глаза, где томилась лёгкая растерянность. — Ты же часто попадаешься на этом, да? А потом тебя чинить приходится. Генос, наверное, впервые в жизни был искренне рад тому, что оказался неправ. — Сенсей! — он прижался к Сайтаме так резко, что ненароком повалил на футон. — Я так рад, что повстречал Вас, сенсей! Сайтама только улыбнулся и уже хотел сказать «Взаимно», но Генос его перебил кротким откровением: — Я так боялся, что Вы покинете меня, — сказал он. — Найдёте себе девушку, сделав меня третьим лишним, — сказал. — Или выгоните, когда надоем. Об этом было так мучительно думать, учитель Сайтама… А Сайтама только внимательно слушал, зная, что Геносу сейчас выговориться необходимо, а ему самому — необходимо его понять. — Ну и дурак… — сказал затем он. Генос улыбнулся, даже и не догадываясь о том, что Сайтама говорил о себе. Кто первым начал поцелуй, никто не запомнил и не хотел запоминать. Это произошло как-то обычно, будто само собой разумеющееся, и друг к другу тянулись оба. Губы Геноса оказались тёплыми и мягкими, будто и вправду живые, настоящие. Сайтама даже подумать о таком не мог. Светлые ресницы на закрытых веках трепетали в сантиметрах от его лица, и было видно, что Генос наслаждается их обоюдной близостью. Он тянулся к Сайтаме так наивно и слепо, что временами эта преданность казалась какой-то хронической, неизлечимой болезнью. Однако они были до крайности близки сейчас, и Генос понимал: не болезнь — благодетель. Сайтама зажмурил веки и углубил поцелуй, чувствуя, как Генос блаженно задыхается в его руках от эмоций. Огонёк в его груди вдруг вспыхнул ярче, разросся, и пламенем занялось всё внутри, освещая все те утерянные в осенней пасмурности жизненные цвета. Сайтаму вдруг переполнила живая, твёрдая уверенность, что Геноса он теперь не отпустит. И удержит его, даже если тот захочет уйти. Однако эти мысли были ни к чему, потому что Сайтама прекрасно знал, что Генос ему ответит: — Простите, сенсей. Я не уйду.