Jungkook of all trades

Сумерки лениво опускаются на город, даря обманчивое ощущение тепла и света: нагретый за день воздух лижет открытые участки кожи, духота полуденного солнца медленно отдаёт бразды правления вечерней прохладе, и огненно-оранжевый диск подмигивает с горизонта полукругом. У Тэхёна в наушниках как раз заканчивается один трек и начинается следующий, замок на двери не без скрипа поддаётся повороту ключа, но он всё равно успевает закрыть салон до того, как сигнализация отсчитает положенные двадцать секунд. Чонгук останавливается в считанных метрах, таращится немигающим взглядом, эмоции в котором невозможно прочитать. Асфальт под подошвами раскалён до предела, и его тело после долгой пешей прогулки с ног до головы покрыто испариной вкупе с характерным запахом пыли и пота. Да и в целом видок не алё. Тэхён как раз убирает ключи в карман на рюкзаке — язычок молнии поддаётся ловким пальцам, съезжает по рельсам и возвращается на место; и — аллилуйя — встречается с ним глазами. Вывеска над его головой — «Oldboy», Намджун там стрижётся: у парня, как он сказал, с руками из правильного места. С пальцами тонкими, музыкальными, наверняка нежными — Чонгук не без интереса разглядывает эти пальцы. Они с Намджуном вроде коллег, но не больше — тот проявляет недюжинное любопытство к жизни Чонгука, порой это раздражает. Парень, издалека больше похожий на куклу: с нереальными карамельными глазами в пол-лица, смуглой, целованной загаром кожей, подчеркнутой светлой джинсовкой — весь джинсовый, денимовый, в светлых кедах на платформе, подогнутых штанах, с персиковыми перьями в редких прядях, смотрит на Чонгука с опаской, дерзким маленьким котёнком, готовым царапнуть протянутую за лаской руку. Вопреки опасности, мелькающей в голове неоновыми огнями, Чонгуку нравится этот взгляд. И то, насколько Тэхён соответствует своей ориентации. Район, к слову, не особенно толерантный, да и время позднее. — Не боишься наткнуться на неприятности? — Чонгук не пытается звучать угрожающе или запугать, получается, мягко говоря, криво, и ему даже кажется, что Тэхён его не слышит, потому что наушники и вся фигня. Но нет, парень в ответ кривит губы и — явно из вежливости — вынимает одну капельку. Не слишком торопится доверять незнакомым: настороженный взгляд мечется от закатанной в рукавах клетчатой рубашки, груди с влажным овалом пота до запыленных измочаленных годами кед времен первых импортных поставок. Останавливается на глазах цвета чёрного золота. Всё это походит на какую-то невнятную сцену из низкорейтингового фильма. Вырезанную и отредаченную. Плюс ко всему хреновый подбор актёров. Чонгук ведь с миром пришёл, а ведёт себя как последний мудила. — Могу проводить, если хочешь. Сложив два и два, Тэхён цокает языком и демонстративно вздёргивает бровь. Чонгук находит это забавным. — С тобой, что ли, не побьют? — его голос звучит совсем не так, как он представлял. Никакой манерности, растянутых гласных, выделенных шипящих нет и в помине. Тэхён не бросает в него блёстками, не трясёт наманикюренными ногтями, не кокетничает — действует осмотрительно и оценивающе, не пятится в испуге, но и спину не подставляет. Мысленно Чонгук прикидывает, сколько у них времени — сам он никуда не спешит, его дом в паре кварталов, но Тэхёну наверняка нужно успеть до темноты. Далеко от центра — с росписью неприличных слов на стенах, футуристичными граффити, неоном зазывающих клубов, баров и лапшичных на каждом шагу — он беззащитен, как ребёнок. Выделяющихся тут не любят. Так что сегодня Чонгук что-то вроде сопровождающего. Он хмыкает: — Со мной — нет. — Ты уверен? Чонгук согласно кивает: — Вполне, — у него нет причин сомневаться, что если придётся сойтись в поединке пятеро на одного, он уж точно отделает мелюзгу сильнее, чем парочка оперативников. Тэхён хмыкает раскованно — Чонгук даже пропускает момент, когда чужие пальцы разжались на лямках рюкзака, а вторая рука с брелком «помощи» повисла вдоль тела. — Ты всегда его носишь? — Что? — переспрашивает Чонгук и медленно подходит ближе, чтобы они могли идти вровень. От него не укрывается, что теперь Тэхён разглядывает его с нескрываемым энтузиазмом, припорошенным лёгкой степенью пренебрежения. Как будто ему плевать, что Чонгук напросился в персональный эскорт. Как будто ему плевать, что тот идёт рядом с ним — в конце концов, они друг другу никто. — Самомнение, — Тэхён хмыкает и отводит смеющийся взгляд, всё ещё держа подобие дистанции, хотя от человека рядом с ним не веет опасностью — ничем, что угрожало бы его жизни. — А это, — усмехается Чонгук и пинает носком мелкие струпья, смешанные с комками пыли и строительного щебня. Стройка, где он работает, совсем рядом. Оттуда он, собственно, и возвращается, но слишком поздно, чтобы успеть к закрытию салона «Oldboy». Намджун умолял его подстричься. Сказал, что смотреть невозможно. Словно Чонгук неандерталец. — Для таких случаев у меня есть ключ. Тэхён переспрашивает: — Ключ? — Ключ. Чонгук останавливается, чтобы было удобнее запустить руку в глубокий карман на тёмно-синих линялых брюках, и достаёт строительный гаечный ключ, местами поцарапанный от столкновения с трудностями. Тэхён смеётся — вау, этот парень нечто — скорее даже мужчина, возраст трудно определить, хотя зоркий оценивающий глаз не даёт ему больше тридцати. Сколько Тэхён себя помнит, он всегда общался с парнями своего круга, боясь выходить за допустимые рамки, наслушался рассказов, в которых натуралы пользовали по уши влюблённых мальчиков, после отбрасывая за ненадобностью. Для себя он такой участи не жаждет. Нежный, ласковый, чистый секс — скучища, которой он довольствуется за неимением альтернативы. Чонгук выглядит другим: заросший угольной шевелюрой, с недельной щетиной, крепкими выделяющимися даже под одеждой мускулами, накачанной грудью — не обожравшийся протеиновыми добавками, а неизбежно отработавший каждую мышцу, попавшую под раздачу на стройке, выдрессированный чётким расписанием, воспитанием, армией — в каком легко пропасть, легче, чем кажется. Такой, как он, если и трахается, то неистово, с толком, без оглядки на порядок в комнате, запах и аккуратность. Вряд ли ему стоит больших усилий найти развлечение на ночь. Тэхён с сожалением думает, что ему такое даже не светит. А хотелось бы. Боже, как хотелось бы. — Пришли, — говорит он, когда в воздухе исчезает последнее присутствие дневного света. Редкие фонари мигают и зажигаются, размывая дорожную полосу блекло-желтым. По пути им не встретилась ни одна живая душа, и Тэхёна это немного напрягает. Чонгук молча кивает — пришли. Электричка, на которую Чонгук его посадит, увезёт Тэхёна в гущу разноцветных радужных огней. — Тебя Намджун-хён прислал, — неожиданно для них обоих произносит Тэхён, и Чонгук согласно мычит, подтверждая. — Нетрудно догадаться, учитывая, что ты таскаешь с собой гаечный ключ, а пахнет от тебя сваркой и машинным маслом. По правде, для Чонгука это становится существенным открытием. Для него эти запахи давным-давно становятся само собой разумеющимся, так что он их даже не замечает. Кивает. Улыбается искренне. Тэхён — отличный парень, пусть и выглядит вызывающе, стараясь приковать к себе взгляд. Получается. Они прощаются на станции метро, чтобы встретиться завтра. В те дни жара держится тошнотворная. Облокотившись лопатками на стойку администратора, Чимин стоит, раскинув руки подобно Христу над Храмом Святого Сердца, нежась под прохладным ветерком кондиционера. Последний клиент только что ушёл, но хрена с два он сунется на улицу в такое пекло. Юнги, закинув босые ноги на стойку, его примеру не уподобляется, ибо каждое лишнее движение провоцирует очередное потоотделение. Большего стресса и представить нельзя. — Льзя, — говорит Чимин, в очередной раз удивляя Юнги чтением мыслей, и, поймав вопросительный взгляд, кивает на вход. Чонгук останавливается на коврике «велком». Потный, вонючий мужлан. Раздражаясь только от того, что приходится произносить это вслух, Юнги говорит: — Бомжей стрижём по вторникам, — и блаженно прикрывает глаза. Чимин хмыкает почти с сожалением. — Прости, чувак. Но Чонгук не двигается. Он ждёт, когда из соседней студии высунется встрёпанная песочно-персиковая макушка с непонятными перьями, и та не заставляет себя долго ждать. Тэхён сегодня одет по-другому — легче. Оно и понятно — такая жара. Только фартучек на нём смотрится мило, с бесчисленным количеством расчёсок, щипцов и ножниц. — Это ко мне, — к всеобщему недоумению бросает он и приглашает Чонгука в кресло. Он спрашивает: — Чего бы тебе хотелось? И Чонгук предсказуемо теряется с ответом, полностью полагаясь на его мнение. — Верни, как было. — Ты шутишь?.. — Нет. — Я три часа угрохал, чтобы сделать тебя похожим на человека. — Мне не нравится. — Но тебе идёт мелирование! — Отказываюсь. — Чонгук!.. — Три раза повторять не буду: верни мой чёрный цвет обратно. В итоге Тэхён злится, как никогда прежде — Юнги потешается над ним вплоть до закрытия, но им всё равно не удаётся закончить ко времени — краска въелась на совесть, дифирамбы и благодарности производителю. Чимин смывается незадолго до заката, в отличие от администратора он ухитряется помочь Тэхёну с разведением краски и доведением до нужной консистенции. Чонгук из ситуации выходит почти героем — терпения ему не занимать, четыре часа в кресле приводят к тому, что у него отваливается поясница, но зато он счастлив, пока Тэхён проклинает его до третьего колена. — Ненавижу тебя, — бурчит он, ставя «Oldboy» на сигнализацию. — Да брось, с кем не бывает, — отмахивается Чонгук, как будто это не он виноват. — Ах, с кем не бывает? С новой причёской, выбритыми висками и смоляной чёлкой, спадающей на лоб, гладковыбритый и посвежевший, Чонгук выглядит моложе своих лет, а широкая улыбка делает его практически неотразимым. Тэхён внутренне стонет, кусая губы — следующая тупая грудастая телка, которой достанется Чонгук, должна лично поблагодарить его за то, что он придал огранке этот бриллиант. — Как насчёт выпить и перекусить? Я угощаю, — вырывает его из мыслей приглушённый голос Чонгука. — За то, что из-за меня тебе теперь придётся возвращаться на такси. Тэхён хмыкает: — Идёт. Так они оказываются около дома Чонгука. Лапшичная — не то, к чему Тэхён привык в своей золотой клубной жизни, полной гейских коктейлей с зонтиками, цветной «почты» и сладких поцелуев с лимоном, вермутом и текилой. У него там, в центре, полно вариантов для перепиха. И всё равно Чонгук выглядит и смотрит так, что Тэхён с тоской мечтает быть оттраханным на покосившемся пластмассовом столе для барбекю. Чонгук заваривает им лапшу, закрепляет дымящуюся крышечку палочками и наливает в пластиковые стаканчики зелёный чай для запивки острого. Чонгук — канон в каноне, у Тэхёна даже слёзы от смеха наворачиваются. — Что? — улыбается Чонгук, когда тот закрывает лицо ладонями, плечи мелко трясутся, и весь он на грани истерики. — А клубничное молоко? — спрашивает Тэхён и снова хохочет, когда Чонгук щёлкает пальцами — твою мать, точно, клубничное. За ним парни ухаживают иначе: дорогие вещи и подарки, цветы и поездки в другие страны. Никто не кормит его лапшой посреди ночи в сомнительных местах, никто не пахнет сваркой и машинным маслом. И запахи эти не вызывают в нём желание. Всё, что с ним происходит сейчас и происходило вчера — стечение странных обстоятельств, заставляющее задуматься: а так ли ему нравится его жизнь? — В чём дело? Чонгук наклоняется к нему и заглядывает в лицо, протянув вперёд баночку клубничного молока. Тэхён качает головой — ничего, всё в порядке. Придурок, позарился на натурала. Ну, как так-то. — Ешь, пока не остыло. И Тэхён ест — бульон слишком острый, но он ест, хотя в итоге всё равно отдаёт допить Чонгуку. Время уже позднее, и чем ближе они к завтрашнему дню, тем глубже Тэхён провисает в своих думах. Чонгук улыбается глазами — как двадцать два сезона учит Тайра Бэнкс, весь излучает свет и обаяние, и Тэхён тащится по нему, вспоминая свой последний раз в мужских объятиях: гладкие отельные простыни, растянутая прелюдия, долгий осторожный секс двух пассивов. И как тогда зарвался, кончив исключительно приличия ради: «Это было…» «Восхитительно?» «… офигенно скучно». Чонгук вежливо предлагает подождать в квартире, но Тэхён — отчасти трус, отчасти предатель, отказывается, сославшись на долгожданно-прохладную, не мёрзлую ночь, в которую приятно просто подышать воздухом. Про себя он клянётся прийти домой и дрочить до тех пор, пока не сведёт пальцы. На обеих руках. Боже, до чего он докатился. Конвейер оргазмов во имя натурала. Чонгук рассматривает его профиль и улыбается краешком губ — они подходят к детской площадке возле дома, и Тэхён говорит — ну всё, иди, ты опоздаешь к своим петухам в пять утра, к утренней дойке, на стройку свою, иди, мне стыдно, смотреть на тебя не могу, давай же, проваливай. Хватит провожать меня каждый раз. Заебал. Отсчитав привычное количество ступеней до шестого этажа, Чонгук возвращается к себе, разувается из пыльных кед, вешает рубашку в прихожей, влажную от впитавшегося пота, но дальше обычное движение планет даёт не просто сбой — с мигалками летит в тартар. Секунда, и Тэхён оказывается на пороге, Чонгук даже не успевает спросить, в чём дело, не успевает толком дверь открыть после резкой трели звонка, Тэхён просто влетает в него, не спрашивая разрешения войти, и хватает за грудки, впечатывая в стену. Чонгука это не пугает — Тэхён источает не агрессию, нет, и трясёт его не от злости или страха — от нетерпения. Словно он боится передумать. Тэхён резко выдыхает в миллиметре от его рта: — Можешь закрыть глаза и представить, что я Пенелопа Круз или любая другая тёлка, на которую ты там гоняешь. Звучит отчаянно и жалко, что пиздец. Чонгук распахнуто и немного офонарело таращится на его сжатые в тонкую линию губы, дрогнувшую волну ресниц — как у лошадки, ей-богу, — хмурую складку меж подведённых бровей, россыпь редких веснушек на коже, рассмотреть которые удаётся только вблизи, лёгкий румянец на щеках и скулах, гейские гвоздики — каждый, наверное, что-то означает. Тэхён кидается на него, явно ни на что не надеясь, в страхе, что Чонгук может съездить по красивому лицу — какие фрикции нужно совершить, чтобы сотворить настолько красивого мальчика? мантры там читать перед сном, ходить к гадалке, причаститься; хотелось бы как-то постичь инструментарий. — Зачем? — тупо спрашивает Чонгук, дважды моргая, когда Тэхён соскребает руки с его груди и преувеличенно смело опускает их на пряжку ремня. — Чтобы тебе не опротивело, пока мы будем трахаться, — чеканно произносит тот и как-то сразу сникает. Говорила мама: не западай на гетеро. Гиблое это дело, неблагодарное. Одеревеневшими пальцами он упрямо сражается с поясом чонгуковых брюк, взмыленный, но упорный в любом начинании, Чонгук мягко останавливает его, положив сверху ладонь, и Тэхён чуть не воет от разочарования. — Незачем представлять. — А? Он резко вскидывает голову, пока Чонгук пользуется возникшей форой — подбирается, справившись с чужим напором, и толкает парня к противоположной стене. Да будут благословлены узкие коридоры. Тэхён сглатывает, когда Чонгук — гора мышц, запах настоящего мужчины: порох, соджу и едва пробивающиеся нотки одеколона — нависает над ним, практически наваливаясь сверху. — Я никогда не говорил, что мне нравятся девушки. И Тэхён в ответ: — ЧТО? — запнувшись о широкий оскал, — Но ты же.. ты… Сразу толпы образов в голове: ленивый ванильный секс с мальчиком, нежным и гладким, как новая пудра, с обрезным маникюром и лавандовым нижним бельём, и контрастом Чонгук — небритый, лохматый, пропахший стройкой, в одежде, не знавшей утюга, весь такой от и до натуральный, нормальный, по девочкам, что аж «фу, блять». Тэхён теряется весь, обложившись аргументами по обе стороны от весов, забыв, кто он, где и с кем находится. Чонгук улыбается, глядя на него, гладя его — пальцами очертив подбородок, чтобы вернуть к себе внимание, мол, расслабься, перестань думать, не твоё это, не сегодня. Твой хвалёный гей-дар не сработал, детка, с кем ни бывает. — Всё ещё не верю, — вдруг выдаёт Тэхён, когда Чонгук уже на полпути к его губам. Хмыкает в ответ, потому что — придётся поверить. Получается не нежно ни разу — Тэхён тут не единственный оголодавший. Чонгук целует его, хотя проще сказать — высасывает чакру, Тэхён податливо пускает чужой язык, сплетая со своим, обнимает Чонгука за шею и рвано вздыхает, когда чужое колено втискивается между ног. — Охуеть, у тебя там просто каменный. — Кто? — Инструмент твой. — Ключ? — Тебе видней, как ты там наедине его называешь. — Гаечный ключ, — хмыкает Чонгук, отстранившись. Тэхён прыскает: — Очень умно, а главное – непонятно. — Я серьёзно. Это ключ, я уже показывал тебе его, — говорит Чонгук и, просунув руку в передний карман джинсов, достаёт уже знакомый обоим предмет. Опешив на пару секунд, Тэхён закатывает глаза к другой вселенной: — А больше там ничего нет? — Только это, — ровно отзывается Чонгук и кладёт ладонь Тэхёна на свой недвусмысленно вздыбленный пах. Матерь божья. Они вваливаются в комнату, которую в действительности положено называть спальней, но сильно не разгуляешься — в их распоряжении даже не «однушка», а студия, сопряжённая с кухней. Хотя с другой стороны удобно: всё под рукой — и кофе, и презервативы. Чонгук в отличие от других не забывает дышать при виде обнажённого тела, не тянется с трепетной дрожью в пальцах, наоборот — сгребает жадно, голодно, так что Тэхён на каждое прикосновение отзывается ответным движением, лаской и рваным хриплым дыханием. Его приятно раздевать. Бельё на нём модное с влажным пятном спереди, плотно облегающее эрекцию. Чонгук запускает под него ладонь, сжимает, раз-другой дёрнув кулаком по всей длине, и Тэхён награждает его хриплым шёпотом на ухо: — Вот мы ещё даже не начали, а я уже хочу повторения. — Замётано, — хмыкнув, отзывается Чонгук, помедлив, прежде чем опустить его на постель. Тэхён падает на задницу — матрац под ним мягкий, воздушный, принимает его как родного, — отвечает подёрнутым дерзостью взглядом и не уступает даже теперь — не успевает Чонгук стянуть через голову футболку, картинно, будто перед камерой, подцепив за горловину и втянув живот, которого нет, — снова запускает руки в расстёгнутые джинсы. На этот раз молния съезжает как по маслу. Тэхён выдыхает — вау. Даже лучше, чем в самых постыдных мечтах. Полный набор кинков: крупная необрезанная головка с выступившей смазкой, вздутые вены, обвившие ствол, словно дикий виноград, длина, полностью соответствующая орлиному носу, увесистый мешочек гениталий. Роскошный елдак. Выше всяких похвал. Тэхён сглатывает — грех не позавидовать самому себе. Чонгук тем временем с интересом следит за его реакцией, не отказывая в удовольствии запустить пальцы в растрёпанные волосы цвета топлёной карамели и апельсиновой кожуры. За секунду перед глазами проносятся десятки минетов в его жизни: от неумелых девочек на сеновале до искусных мастеров в гей-барах. Чонгук думает, что Тэхён со своим притягательным лягушачьим ртом должен быть где-то посередине — если техника подкачает, то дело исправит то, насколько шикарный ему открывается вид. Но всё идёт нахуй. И Чонгук — и все догадки вместе с ним. Тэхён не лижет, как кошка, не вбирает наполовину, не позволяет Чонгуку самому задать темп — он просто облизывает губы по кругу, добавляя влаги для лучшего скольжения, выдыхает из лёгких большую часть воздуха и начинает процесс погружения. Чонгук стискивает кулаки и поджимает ягодицы, потому что невозможно. Тэхён закрывает глаза ровно настолько, чтобы влага размыла перед ним остаточную реальность — всё, что дальше, просто за гранью вселенной. Он сглатывает на середине, кадык дёргается и замирает — точно так же, как дёргается и замирает Чонгук. Он бы, может, и хотел как-то прокомментировать происходящее, как-нибудь вульгарно и пошло, как это делается в порно — «вот так, девочка, возьми глубже» — но хрена с два. Тэхён и без его помощи давится, зажмуривается и снова сглатывает, подавляя рвотные позывы. Как лампочку глотает. Чонгук вспоминает свою бабушку, держится молодцом, дышит ровно, старается, как может — Тэхён отстраняется, облизывает головку, пробегая кончиком языка по кругу, вращает им, как хочет, накручивая чужие нервы, как жгут вокруг предплечья. А потом прижимает побагровевший член к животу и щекотно лижет под стволом, обдувая пушок на яйцах. Всасывает их по очереди и выпускает изо рта с характерным чмоком. Чонгук вроде хочет продлить эту пытку, а вроде — всадить бы паршивцу быстрее, чтобы неповадно. — Чтобы эта штука влезла, нам понадобится очень много смазки, — произносит Тэхён, переведя дыхание, говорит задумчиво, любовно оглаживая бедро Чонгука своими потрясающе длинными пальцами, держа в другой руке его воодушевлённо реагирующий член и нежно, даже трогательно, прижимаясь к нему щекой. — Не волнуйся, я сделаю так, что ты даже ничего не почувствуешь, — посмеивается тот, на что Тэхён фыркает и в очередной раз подкатывает глаза. — Отказываюсь. В итоге он, конечно же, чувствует. И даже больше. Стонет громко и сладко, так что Чонгук подвисает и не может двигаться в ином ритме, отличном от яростного, быстро и со вкусом втрахивая Тэхёна в матрац. Остаётся только задаваться вопросом: как они раньше могли жить без этого? Им было так же охуенно? С кем-то, не друг с другом. Правда нестерпимо колет глаза. Другое дело, что, неосмотрительно кончив — резинка от натуги, разумеется, рвётся, благо, что только она — и оставив Тэхёна полулежать, уткнувшись лицом в подушку, лениво перебирая взмокшие волосы, будто насильно возвращая себя в чувство, полустоять на разъезжающихся коленях, Чонгук отстраняется только для того, чтобы взять больше смазки, размазав её по ладони. Два пальца, влажные, скользкие, входят сразу под нужным углом. Внутри податливо и мягко, раскрыто специально для него. Всхлипнув совсем не по-мужски, Тэхён кусает уголок покрывала, скатанного к изголовью, и силится сжаться, но не получается — Чонгук трахал его с упорством барана, до тех пор пока мышцы окончательно не онемели, словно под действием лидокаина. Три пальца он проворачивает с каким-то садистским наслаждением. Ещё бы. Сидя в чужих ногах, лицом перед приглашающе раскрытой задницей, он ощущает себя властителем мира. Тэхён стонет почти беспомощно, его имя на устах звучит слаще мёда. Просунув руку под чужие бёдра, Чонгук сжимает вновь налитый член, снова — садизма ради, собственное возбуждение напоминает о том, что одного раза недостаточно. Этого мало. Нужно кончить ещё. И ещё. И ещё. В идеале — на Тэхёна или в него, чтобы повсюду оставить свой запах. Наследить, так уж по-честному. Тэхён внутри потрясающе гладкий, невозможно не думать, как хорошо будет в нём, когда Чонгук наиграется, когда вылижет его своим языком, от мошонки до копчика, доведёт до исступления и искусанных губ. Дёрнувшись, тот исходит на один сплошной вытянутый на одной ноте стон — умоляющий, скулящий, слов не разобрать, там либо один мат, либо имя Чонгука речитативом. До того охуенно, что яйца сводит. Чонгук растягивает его уже четырьмя, и это вам не едва ощутимый дискомфорт. Тэхёна выгибает судорогой, дрожь проходит по всему телу слитной волной от макушки до пят, и воет он сорвано и надсадно — Чонгук с улыбкой ловит качнувшиеся навстречу бедра, крепкие, смуглые, охренительно натренированные, позволяя ему кончить после пары скольжений рукой, устало повалившись на простыни. Он всё ещё ощущает чужой оргазм, держа пальцы в эпицентре событий. Ощущает, как ничто другое. Самому хочется большего, хочется войти в мокрого, раскрытого, как никогда прежде, Тэхёна, и взять своё — взять всё, что получится, и отдать столько же. Но Чонгук медлит, возвращаясь поцелуями по спине — со вкусом секса, пота и смазки, позволяет Тэхёну зарыться пальцами в спутанные угольные вихры, словно ища поддержки и подтверждения — я здесь, я реальный. Тот встречает его губы на полпути, но срывается в долгий отчаянный стон, будто только об этом и мечтал всю жизнь, когда Чонгук тянет к себе его бёдра, заставляя лечь, и натягивает плавно, легко, до самого конца, целиком. Ему хватает всего нескольких движений. Утро встречает его не заливистым пением птиц и не оглушительной трелью будильника, а гудением кофемолки. Ощущения в теле средней паршивости, двигаться и тянуться получается исключительно в горизонтальном положении, раскинувшись поперёк кровати размера кингсайз. Тэхён переворачивается на живот, уткнувшись в подушку заспанным помятым лицом, слизывает с губ застывшую солёную корочку, сгибает ногу и провозит по постели, чувствуя приятную прохладу внутренней стороной бедра. Кроме прочего: его задница. Чонгук обошёлся с ней варварски, сначала отделал, как на марафоне, хренов чемпион с двадцатисантиметровым гаечным ключом, а потом едва не просунул в него кулак. Глухо простонав — преимущественно от смущения, Тэхён подбирается и, прикрывшись одеялом, стреляет глазами в сторону кухонного гарнитура. Чонгук мурлычет. Кофемолка перестаёт дребезжать, и теперь можно в полной мере насладиться тихим мелодичным звучанием его голоса. Кроме прочего: Чонгук обнажён. Не полностью, всего лишь до пояса, но и этого достаточно. Всё-таки физический труд облагораживает мужчин. Литые мышцы, будто очерченные маркером, с танцующими тенями вдоль позвоночника и ямочек на пояснице. Чонгук намазывает масло на хлеб, приклеивает сверху лист салата и кладёт сыр. Когда он поворачивается, Тэхён едва не давится слюной — v-образный рельеф внизу живота, обрисовывающий пресс и дорожку тёмных волос от пупка, скрывается за спущенными на бёдра обтягивающими джинсами и выглядывающей резинкой брендового белья. Damn. Это горячо. Очень. Тэхён сглатывает — утренний стояк даёт о себе знать с небольшим опозданием. — Проснулся, — Чонгук оставляет на стойке блюдце с бутербродом, преодолевает расстояние в несколько шагов, и Тэхён сам тянется к нему, обхватив руками за шею. Чонгук и впрямь горячий. Раскалённый. Его ладони и пальцы касаются не самых чувствительных мест, но Тэхён всё равно вспыхивает и благоговейно выдыхает. Так приятно. Чонгук целует уголки его губ, стирает шершавой подушечкой большого пальца влажный след слюны, гладит Тэхёна за ушами и называет «деткой». — Сейчас слишком рано. Ты можешь поспать. Тэхён скидывает одеяло. Он подозревает, что сейчас около пяти утра, его рот нуждаётся в щётке и пасте, а его тело… лучше об этом не думать. — Не хочу, — твердо говорит он, и его руки соскальзывают с чужих плеч на спину. Чонгук в ответ усмехается, но не сопротивляется. Продавливает коленом матрац, нависает, но Тэхён очень быстро переворачивает его на спину и усаживается верхом. Не так. Не в этот раз. Ему просто нужна разрядка. И ещё раз ощутить чужой член. Тэхён расстёгивает и стягивает джинсы, бельё, выпрямляется на руках, гибкий, как струнка, прижимается ближе, вплотную, раздвигает ноги — и вместо стона с губ слетает имя. Чонгук привлекает его за шею, обхватив пальцами загривок, давит, сжимает, так что Тэхён ощущает его вес на себе, а не наоборот. Ему тяжело от таких прикосновений, такой близости, дыхания, жгутом перетянувшего грудь. С головки капает смазка, смешивается с чужой, и Чонгук обхватывает их в ладонь, дрочит жёстко, как самому себе, Тэхён бы сделал это мягче, был с ним мягче, мучил, терзал, как языком. Но Чонгук другой. В нём это есть — дебильное, мужское, сильное. Самоконтроль. Тэхёна потряхивает от удовольствия, и Чонгук слизывает испарину над верхней губой. Лижет его рот, проникая внутрь языком — смазанно, мокро, пошло; в полнейшем хаосе. Тэхён хнычет от того, что не может кончить, хотя кажется, что кончил уже давно — оргазм как будто прошивает каждую клеточку его тела и не отпускает, нет, мстит, подлая дрянь. Он подсел, как наркоман, и ему нужно ещё, больше, скорее. Чонгук вторит. Он как будто знает обо всем, чувствует то же самое, не покушается на свободу, позволяет Тэхёну толкаться в ладонь в собственном ритме, найденном, нужном, сдвигается и тычет губами между плечом и шеей, кусает, оставляя след. Метит. Придурок. Тэхён бы улыбнулся, если бы не был потерян для мира. Пропащий человек. — Бля-я-ять- Запрокинув голову, он кусает покрасневшие губы, влажная чёлка качается в такт каждому движению, пот змеится по лицу, опадает на чужую напряжённую грудь. Чонгук так хорош. Не красив, не статен, а именно хорош — во всём. Лежит, раскинувшись под ним, и несдержанно хмурит лоб. Тэхён задыхается, почти плачет, и он подталкивает его к краю. — Давай, детка. До того хорошо, что даже больно. Больно как хорошо. Охуенно. От этих эмоций его просто выносит. С долгим надрывным стоном Тэхён кончает на его член, в его ладонь, на его живот, тело накрывает дрожью, как в бурю, он чуть не вырубается — ноги съезжают в стороны, и он практически прижимается всем собой, как раз когда сперма Чонгука выплескивается наружу. Охуенно сильно, мощными толчками, густо и много. Господибоже. Только от осознания этого можно спустить дважды. Вжавшись лбом в чужое плечо, он вздыхает и жмурится: даже теперь Чонгук не перестаёт гладить его, успокаивая, завершая акт охуенной ебли. Когда его пальцы поднимаются к никакущему лицу Тэхёна, обводя воспалённые губы, он намеренно открывает рот, впуская. Облизывает пальцы, целует ладонь, медленно и мягко. Улыбается, чувствуя на языке свой собственный вкус — нарцисс, конечно, но в меру. А потом отстраняется и восхищенно выдыхает: — Ты просто. Пиздец. Чонгук в ответ снова над ним смеётся. — Гляжу, у кого-то ночью был секс, — хмыкает Юнги из-за стойки, стоит Тэхёну попытаться проскочить мимо как можно более незаметно и скрыться за ширмочкой для переодеваний. Ни от кого не укрывается, что выглядит он дофига довольным и сияет, как новенькая тачка из салона. — И не просто секс, — недвусмысленно поигрывая бровями, отвечает он, — а прямо конвейер оргазмов. Юнги хмыкает, отгибая уголок журнала. Прозорливость — его второе имя. Зависть — третье. — И каково это, трахаться с бомжом? Закатив глаза, но неизбежно ухмыляясь, Тэхён произносит: — Он зайдёт за мной в семь. Вот у него и спросишь.