Обломки

Многие стали бы спорить, но Ник Валентайн был твердо уверен: главное отличие между ним и большинством обитателей послевоенного мира вовсе не в том, что они люди, а он — синт. Жизнь этого большинства принадлежала только им самим, они распоряжались ею, превращали её в вонючую помойку или, наоборот, медленно строили кирпичик за кирпичиком. Им не приходилось прятать пустоту своих дней под слоями придуманных целей и смыслов, нужных, только чтобы прогнать зудящие мысли о том, что жизнь эта — ненастоящая. Ни на мгновение Ник не забывал, что помощь другим, расследования и поиски он просто измыслил сам, украл из чужих воспоминаний о старом мире. Никакие ухищрения не помогали сделать эту новую жизнь принадлежащей ему, изменить её и заполнить хоть чем-то. В довоенных книжках, что ещё попадались на свалках, когда-то бывших библиотеками, можно было видеть истории про таких детективов, чей образ украл для себя Ник. Вот у кого жизнь нередко менялась! И порой это происходило благодаря сногсшибательной красоты незнакомке с такими пронзительными глазами, что сердце главного героя сбивалось с ритма. Обычно она приходила в офис вся в слезах и приносила нерешаемую загадку. Незнакомка Ника настигла его в добрых трёх милях от агентства. В ней не было той особенной книжной красоты, взгляд её был совершенно растерянным, и с ног она сшибала не очарованием, а пулями. А потом, когда гангстерские разборки остались там, где им и положено, — глубоко под землёй, незнакомка начала рассказывать о своей загадке. Тогда Ник обрадовался, что его железные ноги не дают слабины и не подгибаются, ведь она говорила о временах, давно потонувших в его механическом подсознании, казавшихся сном, видением из тумана прошлой жизни. Они и были оттуда. Эта женщина, как в какой-то мере и он, была из другого мира. В новом мире найти себя ей ещё только предстояло. Да, она стремилась обрести себя новую, но вместо этого Норе пришлось потерять и себя прежнюю. В глазах человека всегда можно увидеть самое ценное для него. Из взгляда Норы оно пропало в один миг. Ник хорошо помнит, какой она вернулась однажды под громкие крики из радиоприёмника, помнит пустоту в её лице. Содружество отняло у Норы всё: её мир, мужа, не один раз — сына и в конце даже надежду. Сейчас, в череде сражений, у которых никогда не будет конца, она такая же лишённая своей жизни, такая же поломанная, как и он. Пусть по радио и кричат, что мир изменился, но для тех, кому нужна её помощь, всё осталось по-прежнему: рейдеры, супермутанты, гули, похищения, убийства, вымогательство. Их дни теперь состоят из того же: нескончаемых перестрелок, бесчисленных врагов, спасения, в котором мало толка, ведь завтра всё повторится вновь. Нору держала только тонкая нить надежды, уверен Ник. Но теперь и этой надежды не осталось, а внутри у Норы такая же пыль обломков. Всё, что она делает, всё добро, что приносит людям, она делает механически. Не ради пользы, не от желания, не из справедливости, а потому, что больше ничего и не может. Будто это она робот, а не он. Ник не раз задавался вопросом, почему она не бросит всё, почему даже не попробует забыться, как делают это другие — в алкоголе, убийствах, играх, как сделал это он, повесив над дверью дурацкую вывеску. И каждый раз, когда она появляется на пороге его агентства, он спрашивает себя, зачем она зовёт его с собой. Может быть, думает он, она так просит о чём-то. Может, в его силах как-то помочь, потому что Ник хотел бы этого. Если бы он знал как, то вернул бы ей пусть и маленькую, но капельку жизни. Только как он может, ведь Ник и сам обломок чего-то, что было живым и настоящим века назад? Так что он делает только то, что от него требует долг напарника. Он прикрывает Нору в бою, перевязывает её раны после. Он помогает дотащить собранное с трупов оружие до торговца и смотрит, как она тратит все вырученные крышки на укрепления чьей-нибудь фермы — может, в следующий раз будет меньше потерь? Он сидит рядом, пока посреди очередной свалки, где застала их ночь, она пытается уснуть, истощённая от драк, но не способная расслабиться. Он перебирает записи со старыми делами в бумагах, что захватил с собой, или на терминале, если повезло, чтобы затем поднять голову и увидеть, как она наконец заснула под шуршание карандаша и стук клавиш. Ник любит утро — то тихое время, когда спит, кажется, всё Содружество: от борющихся с постъядерным безумием людей до отдавшихся в яростные объятия сумасшествия мутантов и наркоманов. В такие моменты можно представить, что бесконечный бег по кругу замирает, и на несколько минут забыть о том, что кто-то нуждается в помощи. Просто смотреть вдаль, на поднимающееся за разрушенными высотками солнце, и не думать о том, в какие обломки превратилась твоя жизнь. В эти мгновения можно вылавливать со дна своей памяти уже только отголоски чего-то ушедшего и унёсшего с собой важную частичку жизни. То, чего так теперь не хватает. Можно понимать тщетность своих попыток затыкать дырки в изорванной душе расследованиями и истреблением негодяев. Можно чувствовать, как расплавляет тебя изнутри пустота. Можно ждать и однажды дождаться тихого прикосновения руки, обещающего, что это утро ему не придётся встречать одному. Дождаться её тепла совсем близко от себя, которое почему-то чувствуется не сенсорами резиновой кожи, а тем, что внутри и у чего нет названия, ведь это не изобретал Институт, оно возникло само из старых и новых воспоминаний. Можно чувствовать, как оно разливается внутри и снаружи тебя, заполняя собой пустоту. И увидеть, как на лице, ставшем для тебя родным, появляется та самая жизнь, которую так хотелось подарить.