Красиво

      Тишина. Колючий мороз пробивается под плотную стандартную броню разведчика, индикатор узкого шлема показывает температуру ниже пятидесяти. Возле снежного холма, где я и сижу, собираются снежные вихри, и если они приблизятся ко мне хотя бы на пару метров, меня отшвырнет в ледяную стену позади, а то и в другую часть пустынного поля, а там и другая метель. И будет меня мотать как шарик на поле для пинбола, уже видел. А температура все падает, и возможность выбраться такая недостижимая, что я не спешу даже послать сигнал о помощи. Посреди ночи и лютого холода, один, с «геройской» раной от упавшей сосульки. Когда-то раненая нога ныла, напоминая о неизбежной кончине, видимо, решив меня помучить ещё сильнее. Ветер все так же гоняет мелкие снежинки, закручиваясь и поднимаясь выше, будто в попытке смахнуть с неба едва отсвечивающую луну и мелкие звезды. Красиво.       Я бы хотел в последние секунды перед глупой смертью посмотреть на другую красоту. Такую же холодную и тихую. Я бы даже сказал, неприступную. Ледяную, нетронутую, чистую, прекрасную. Столько слов применимы и ни одно из них не может описать этой красоты. Пепельно-русые волосы, постоянно лохматые и жесткие на ощупь. А глаза? Карие глаза — теплые? Он мог посмотреть на меня после очередной попытки ухаживания так, что мне становилось… как на этом морозе. Мне всегда хотелось сделать что-нибудь, чтобы он не смотрел на меня так. Я щупал все: от конфет и шоколада до болтовни на высоконаучные темы, но так и не нашёл той тонкой ниточки, которая могла бы приблизить меня хоть немного. И все же, я знал его привычки и вкусы почти наизусть, но они были, скорее, для него в порядке вещей, и вряд ли он задумывался, откуда возле него во время напряженной работы оказывалась большая кружка с двумя пакетиками чая — один с мятой и яблоком, второй с ромашкой. Он старался не замечать моего взгляда, когда я находился поблизости. Мои сослуживцы сочувственно хлопали по плечу и говорили, чтобы я перестал строить щенячьи глазки.       Сейчас мне хотелось свернуться калачиком у твоих ног и заскулить, точно брошенный пес, уговаривающий хозяина поиграть с ним, но хозяин не обращает на него ни малейшего внимания. Да и право, зачем ему сдалась искалеченная и разумом и телом псина, которая преданно хромала бы рядом куда угодно по одному приказу. Снег все ещё мечется в воздухе, танцуя сумасшедший вальс, как будто сменяя партнеров одного за другим. Я вспоминаю твои торчащие во все стороны волосы, и как ты такими же вихрями иногда носишься по центру, взмахивая белым халатом.       Я собирался тебя поцеловать, когда вернусь. Пусть ты и никогда бы не подпустил меня к себе после, лишь изредка окидывая презрительным взглядом, это был бы лучший момент из всей моей паршивой жизни. И мне было бы не так уж грустно умирать потом. А сейчас я клял себя за неуверенность до этого, жалея о том, что прикасался к тебе лишь на одно мгновение, когда ты был настолько отвлечен, что не замечал даже моего присутствия, хотя обычно отодвигался или отходил как можно дальше. Когда ты так делал, где-то в груди больно кололо, а разум застилала пелена отчаяния. Я даже не задавался вопросом, почему так. Шрамы во всю рожу точно не делали меня привлекательней, как и несуразное лицо под ними.       Я вспомнил твой единственный подарок, если это можно считать подарком. Ты уронил небольшое ожерелье на тоненькой серебристой цепочке в вентиляционную шахту, я видел это. Ты смотрел на него с такой грустью, и мне мигом захотелось вернуть тебе хотя бы прежнюю холодность. Увидев меня, ты отряхнулся и невозмутимо пошёл дальше, а я, как дурак, полез в эту шахту, едва там же и не остался, но достал его. Принес тебе, когда ты опять был занят, иначе бы не принял ожерелье из моих рук. Ты и не принял — через пару дней я нашел его возле двери своего отсека. Было немного больно, что ты его вернул, но я был счастлив получить что-то от тебя.       Руки начали неметь. Это ожерелье я носил с собой постоянно, оно лежало в небольшом кармане для личных вещей — на всех костюмах делают маленький кармашек для фотографии или таких вот маленьких вещичек «на память». Я еле расстегнул замочек, чтобы достать его. Когда глянул на индикатор, надежда спастись потухла окончательно. Связи не было. Либо перебои, либо я просто далеко от станции. На всякий случай включил «сигналку», может быть, здесь будет проезжать какой-нибудь отряд, и меня найдут совсем окоченевшим.       Ветер завывал сильнее, издали занося меня снегом. Звезды тихо мерцали, и мне пришло на ум глупое сравнение с твоими глазами. Разум зациклился на одном воспоминании, где ты улыбаешься. Я увидел совсем случайно, уголки губ только слегка приподнялись, и это прочно врезалось в память. Все мои более-менее счастливые воспоминания связаны с тобой. И все же, твоя улыбка вкупе со льдом глаз самое прекрасное, что я видел.       Снежная пелена застилает обзор, красным горит индикатор, показывающий критическую отметку температуры. Я едва различаю тусклую луну. Ноги уже занесены снегом, не могу разогнуть пальцы, в которых сжимаю маленький кулон на цепочке. Так драматично — умереть с воспоминаниями о возлюбленном и его вещью в руке. Проткнутое сосулькой плечо уже не болит.       И все-таки, здесь блядски холодно. И красиво.