Камень-ножницы-бумага...

Дома пахло хлоркой. Этот вездесущий запах казенной чистоты, казалось, пропитал дом холодным, бетонным, безликим не-уютом. Их квартира была словно продолжение тех подъездов, которые мыла Верка по утрам. Затертый линолеум, пограничная полоса краски, зачем-то делящая стены на «верх» и «низ» на кухне и в прихожей. В комнате – немаркие обои в мелкий цветочек, обтертые по углам. Разномастная мебель и чахлые цветы делали слово «скудность» осязаемым. Мишка стянул разбитые кроссовки и аккуратно пристроил их на полку. Неслышно скользнул на кухню и, помочив руки под водой, побрызгал на розовый обмылок, засохший в мыльнице. Бухнул в тарелку сухую гречку, устроился за столом. И с головой погрузился в неведомые джунгли. Его живое воображение тут же нарисовало полутемную пещеру. В центре горел огонь, на котором, издавая чудесный аромат, запекался сочный кусок мяса, а рядом, возле костра, валялись седельные сумки. Мишка жадно сглотнул слюну и с аппетитом сжевал порцию безвкусной гречки. В прихожей затрещал телефон, вырывая его из уюта иллюзорного мира. – Женьку забери из сада, – зачастила Верка. – Ты поел? В школе как? – Норм, – буркнул Мишка, желая поскорее вернуться в джунгли. – Пол помой, – Верка замолчала, подыскивая что-то еще, чем нагрузить. – Посуду тоже... Ладно. Буду поздно. Мишка послушал частые гудки и с досадой швырнул трубку на рычаг. Обвел взглядом чистый пол, гадая: если ограничиться только посудой – заметит ли Верка? «Заметит», – решил он для себя и загремел цинковым ведром в ванной. Плюхнув тряпку на пол, повозил ей без особого энтузиазма, но под диван залез. Там проверит в первую очередь. Вымыв посуду, он раскрыл алгебру. Быстренько наляпал уравнения в неровные столбики – ЮльЕгоровна простит кособокость этих столбцов. Она давно прощала ему пропущенные действия, отметенные за ненадобностью пояснения решений, а то и готовый ответ в конце кое-как переписанного задания. Говорила, что он математически талантлив и любила подкинуть ему интересную задачку. Звонок с урока выкидывал Мишку в реальность и постепенно, будто щелкая тумблерами, включал все органы чувств. Сначала Мишка ошарашенно оглядывался: кто-то скакал по классу дуриком, другие, сбившись в кучку, что-то активно обсуждали, кто-то меланхолично отсыпался. Потом включался звук, и все это действо вдруг наполнялось несоразмерным разноголосым гулом, со взрывами смеха, с какими-то бесцельными словами. Мишка прикладывал ледяные пальцы к пылающим щекам, пытаясь остудить собственную физиономию. Слова постепенно находили своих носителей и наполнялись смыслом, перед глазами прекращали мелькать обрывки формул, и «картинки», полученные с помощью зрения, слуха, осязания, накладываясь одна на другую, окончательно возвращали его в действительность. Мишка пробежался глазами по истории и сгреб учебники в сумку. Русский он на переменах напишет. По литре спрашивать точно не будут. Русичка его недолюбливала. Лепила жирные тройки за сочинения. Вызывала в школу Верку и, выламывая тонкие пальцы, пыталась навязать ему какую-то свою точку зрения. Верка злилась, отвешивала ему тяжелые оплеухи и бубнила про то, что он «читает, много читает». Мишка пожимал плечами и переписывал скудные и жидкие аннотации, данные в учебнике, переставляя слова и абзацы. Оставался еще целый час на джунгли. Он прорубал мачете юную бамбуковую поросль, утирал со лба соленый пот и обходил пятнистого леопарда с подветренной стороны… Женька разодрал на колене штаны. Мишка ухватил его посильнее за капюшон и потащил домой упирающегося, ревущего во все горло сопляка. Верка точно всыплет за дыру. – Хватит орать, придурок, – рыкнул Мишка и тут же получил крепкий подзатыльник. Втянул голову в плечи, он зло зыркнул на отчима. – Живо домой. Отчим подхватил моментом притихшего Женьку, и тот быстро засеменил рядом, не успевая за широким шагом мужчины. Мишка хмуро плелся следом, размышляя – влетит или пронесет. Пока отчим плескался в ванной, Мишка разоблачил брата и, сунув ему в руки карандаши, прошипел: – Иди рисуй, пока не вломили. Женька затихарился в углу комнаты, раскрашивая корявые солнышки и домики. Отчим загремел посудой на кухне. Мишка прокрался к двери, обулся и тихо потянул ее на себя, мысленно умоляя, чтобы та не скрипнула. Уже на пороге крикнул: – Уроки сделал, пол помыл, я гулять. Он кубарем скатился вниз, выскочил из подъезда и, только завернув за угол дома, притормозил и отдышался. Вечером при Верке отчим не будет придираться и распускать руки. Мишка, пиная камушек, отправился к Сане. – ТетьКлав, Саня дома? – он неловко помялся на пороге. Та, окинув его недовольным взглядом, заорала: – Сань, ты уроки сделал? Санька тут же вывалился из комнаты. – Ты алгебру решил? – Ага. Мишка угрем просочился мимо тетьКлавы. Выудив учебник из бардака на столе, он бухнулся на Санину кровать. – Записывай. Двадцать четыре игрек… На алгебру ушло минут пять. Столько же примерно на историю. Санька покосился на баян, угрюмо осевший на стуле в углу комнаты, и махнул на него рукой: – Потом поиграю, – он тут же уселся на краю кровати, – у меня музыкалка через час. Пошли со мной? – Да ну…. – протянул Мишка, откидываясь на подушку, – хули мне там делать? – Потом к бабке свалим, она пирожки напекла. Мишка пристроил учебник на пузе и закрыл глаза. Ему никуда не хотелось выбираться из этого мягкого разворошенного гнезда кровати. Санькина комната была маленькой, заставленная мебелью, но на стене висели потрепанные постеры с «Арией», на спинке стула громоздился ворох одежды, домотканый половик с обтрепанным краем кое-как прикрывал пол. Все эти мелочи делали комнату живой. Домашней. Санька в растянутой у горла футболке тоже был теплым и уютным. – Иди сюда, – Мишка потянул друга за руку, и тут же горячие влажные поцелуи поползли по его шее. – Пошли, – выдохнул Санька жарко на ухо. – Бабка потом в ЖЭК свалит, мы у нее на пару часиков зависнем. – Ок, – кивнул Мишка, не открывая глаз. Идти-то все равно некуда, а Саньку погонят на «музыку» стопроцентно. Сашка тут же мокро впился в губы. Мишка погладил худую шею, и в паху приятно потянуло. Возвращался Мишка поздно. Стараясь не угодить в подмерзающую грязь, он жадно заглядывался на светящиеся окна домов, придумывая, что там за шторами есть какая-то совсем другая жизнь. Теплая, наполненная правильными красивыми вещами, ароматами вкусной еды и умными разговорами. Как в книжках. – Как уезжаешь? Когда? – Мишка смотрел на растерянного Саньку, который теребил ремень школьной сумки, перекинутой через плечо. – Сегодня, – тот по-щенячьи заглядывал в Мишкины глаза. Сердце Мишки болезненно сжалось. Он оглядел рекреацию школьного коридора, посмотрел на одноклассников, столпившихся около двух подоконников напротив класса, и слово «одиночество» стало вдруг таким же осязаемым, как и слово «скудность». – Я тебе писать буду, – голос Саньки дрогнул. – Как только приедем, сразу… Мишка оглядел его с ног до головы, жадно вбирая в себя последние крохи уплывающей дружбы. Санька, невысокий, белобрысый, со смешно задранным носом, был полной его противоположностью. Дружили они с третьего класса, крепко сцепившись зазубринами так, что третьему места в тандеме так и не нашлось. Им хватало друг друга. Полгода назад Санька первый раз поцеловал его, а потом, прижатый к стене растерянным Мишкой, истерил и орал. Орал, что прыгнет с крыши, перережет вены или… Мишка тогда смотрел на этого придурка и думал. Он впервые анализировал живого человека, раскладывая его на составляющие, как сложное уравнение. Прыгнет же – вырисовывался неутешительный ответ. Тот еще козел. Тут было только одно верное решение. Он махом пресек истерику, неловко ткнувшись ответным поцелуем в губы, Санька заглох и обмяк, разрыдавшись как девчонка. Целоваться с Санькой стало нормой. Чуть слюнявые поцелуи не раздражали, а позже разбудили невнятное желание чего-то большего, что мягким, горячим узлом стягивало пах. – Ты почему раньше не сказал? Мишка вдруг разозлился. Разозлился на тянущее, скребущее чувство одиночества, что Сашка подселил в его душу. – Я хотел. Но… – Сашка теребил ремень сумки. – Но не смог… – Пиздец, – Мишка скривил губы и сплюнул на пол, выражая все, что он думает про «не смог». – Я документы забирать, – зачастил Санька, пытаясь задавить событиями разгоравшуюся Мишкину обиду. – Мы с мамкой сегодня уедем. Батя задержится, ему дорабатывать и вещи же собрать… – потерянно мялся Санька. – Миш, ну… – Гну, – Мишка неловко сгреб Саньку и похлопал по спине. – Пиши, чего уж… – Мишка еще не умел прощаться. Сидя на уроке литературы, он потерянно обводил класс взглядом и косился на непривычно пустое место рядом с собой. «Как же так? Сашка уезжает навсегда. Навсегда». Мишка нахмурился, пытаясь перебороть это абсолютное слово. За последний год класс значительно поредел. Одноклассники, сбиваясь плотнее, мигрировали к передним партам, словно пытались затянуть образовавшиеся проплешины. Мишка поставил сумку на освободившееся место, заранее отторгая попытку залатать образовавшуюся пустоту. Вечером он набрал Сашкин номер, выслушал скупое «Алло, я вас слушаю» от отца Саньки и повесил трубку. Неделю спустя он еще раз послушал длинные непрекращающиеся гудки и больше не звонил. От Саньки пришло два письма. Первое Мишка читал дважды, обливаясь холодным потом и жаром попеременно. Санька сбрендил. Он писал такое… Нельзя это было доверять, тем более бумаге. Придурок. Мишка еще раз перечитал раскиданное по всему тексту «люблю» и порвал письмо на мелкие кусочки. Потом передумал, собрал все клочки и сжег. Что делают с такими вот, как он и Санька, Мишка знал хорошо. Второе письмо он носил в кармане, пока не поймал любопытного Женьку, обшаривающего его куртку. Мелкий, конечно, прочесть не сможет, но притащить отцу или матери – за милую душу, и тогда туши свет. Мишка всю ночь промаялся в кровати, а утром черкнул посередине листа, выдранного из алгебры, «Не пиши мне больше». Обнулил. Он барахтался в своем одиночестве, как в болотной трясине, и чем больше бултыхался, тем глубже его засасывало. Постепенно одиночество перестало быть тягостной повинностью, оно стало привычным коконом, сквозь который все хуже долетали вибрации внешнего мира, а внутренний вакуум заполнили книги и математика. Они были порталом в другие миры. Книги покрывали жесткий дефицит эмоций. Спрятав лицо за очередным переплетом, он переживал весь спектр чувств: азарт и ярость, гнев и жалость, восторг и нежность, грусть… Реальный мир обесценился, поскучнел и превратился в серую массу безликих дней. Люди проигрывали Героям, они стали плоскими, предсказуемыми и бесконечно унылыми. Примитивными, как линейные уравнения, и даже погрешности их легко просчитывались. Мишка всеми фибрами души желал выбраться из этой массы безвкусной жизни. «Скорее бы выпускной!» – с раздражением посматривал он на календарь. Слово «будни» было свинцовым, с легким металлическим привкусом, тяжелым и неповоротливым. Асфальт плавился от жары, Мишка плавился под броней выпускного костюма. Его мутило от паленой водки, которую он глотнул из горла в мужском туалете, и от навязшего в ушах «тополиного пуха», и от сладкого парфюма одноклассниц. Верка жамкала в руках платок и старалась не плакать. Мишка приобнял ее за плечи и уткнулся носом в макушку. – Не реви… мам, – выдавил он из себя скупую ласку. – Так… – встрепенулась Верка, – не напивайся. Не маленький уже, – она прекрасно чуяла алкогольный душок дешевого бодяжного спирта, и указание было скорее данью привычке. – Тебе ехать вечером. – Помню, – Мишка согласно кивнул и заулыбался. Он бы с удовольствием отказался от этого ненужного выпускного, что выгреб значительную часть денег из семейного бюджета, и уехал сразу после экзаменов. Но Верка уперлась – все должно быть как у людей! Мишка развернул к себе мать и обнял. – Напился, что ли, уже? – встрепенулась та, стараясь заглянуть в лицо выросшего сына. Мишка согласно кивнул. Пусть думает, что напился. Как еще объяснить этот чуждый ему порыв? Он неловко переминался с ноги на ногу, понимая, что притихшей на его груди Верке это неуклюжее объятие сейчас важнее, чем ему. – Взрослый уже, – выдохнула она, с силой отлепляя себя от сына. – Ну… иди.