Папина девочка

Девочка, прикрывая бледные ноги, до боли в глазах вглядывается в чёрную жемчужину ночи. И как-то уже монотонно, но всё ещё искренне отгоняет от себя мысли, что папа уже за поворотом, ему лишь не хватает знака, где искать родную дочь. А потому в окне крошечным солнцем мерцает пламя свечи. Он должен прийти, он обязан. Разве она не всыпала в ладони золото, не вкладывала в родные уста взрощенные под солнцем явства. Она бросала к ногам отца лесную добычу и скромно улыбалась, надеясь, что европеец не узнает, что согревало дочь от ледяных морозов. В конце концов, она — его дочь, а он — её папа. Пускай не любимый, зато родной. И понимал, может не душу, но слова, а это, как оказалось, тоже важно, теперь, когда она заперта с людьми, для которых её имя сложено не из цветов, а букв. — Мэгги, дурашка, всё ждешь твоего папу? — соседка в комнату скользнула словно куница, не скрипнула под лёгкой ногой половица. — Так он не вернётся, он тебя бросил. Она права, как бы не хотелось девочке спорить. Как бы не желала она вскрикнуть, что это всё ложь, обман и сплетни. Что он ни за что её не бросит. А другая знает, что права, вот потому и улыбается сладко-сладко, так, что на зубах, кажется, сахар сам собой появляется. Да только пальцы так и сжимаются от злости, ибо недавняя война ещё играет в жилах. Ей невероятно хочется вцепиться в горло недавнему врагу, а девочке — с лихвой ответить. И лишь одно останавливает их, а точнее одна. — Вы теперь сёстры. Имперский тон не терпит споров. Да только как они могут быть друг другу родными. Волос, словно собранных из солнечных лучиков и глаз цвета ясного неба, как ни крути, а всё же мало для сходства. Только, вот, империи до этого дела нет. Уживётесь. И только посмейте подраться. — Почему не спите? — голос холоден, как морская пена, что бьётся о берег далёкого острова. Каждый шаг её выверен, словно в груди вместо сердца — метроном. Только ей до чувств нету дела. Империи вращают мир в ритме марша. Спина пряма, словно клинок, эфесом ноги обнимает юбка. И лишь одним пальцем подняв тонкий подбородок девочки, натянув уголки губ, будто бы новая колония не достойна целой улыбки, Империя произносит: — Не волнуйся, дитя, я разделю твои сомнения. У отца кожа за столетия пропиталась духами, у этой же Империи она сера, точь-в-точь сталь, уже и не поймёшь от какой моды и даже на самых кончиках пальцев таится запах соли. Напоминает о море. Именно оно сейчас так ненавистно. За то, что с каждым ушедшим кораблём отца всё меньше хочется назвать родным и с каждым новым поселенцем соседка кажется сестрой. У девочки сейчас совсем не милое лицо. Трясутся губы, подрагивают веки. Слезы, стоящие в глазах, вот-вот прольются на растянутые щёки. Империя довольна результатом. Раз родитель её не прочувствовал ещё всю горесть отчаянья, пусть хотя бы горем искривиться столь похожее лицо. Острым взглядом, что мог выловить приближение суши когда остальные лишь видели морскую гладь, она заметила на кровати небольшую игрушку мишки, уже не столь белоснежного цвета, как раньше, но без единого шва и заплатки. Рукой победителя, привыкшей собирать, она схватила медвежонка и протянула дочери. — Хочешь? — раз уж та оказалась такой помощницей в недавней войне, почему бы и не сделать ей маленький подарочек. — Нет, нет, нет, — закричала девочка на французском. И, хоть крики отчаяния не нуждаются в переводе, они остались проигнорированными. Соседка прижала игрушку и улыбнулась всё так же сладко. Потому что в будущем, она знала, станет больше, важнее, лучше. Никто и не вспомнит о Британской Империи. Но это в будущем. А пока она будет скрывать свои планы за детской улыбкой. И уходит по следам Империи. А девочка? А что девочка? Она рывками вытирает слёзы рукавом белой рубашки. Ей некогда плакать. Ей пора учить английский.