Рыцарь Межстраничья (бывш.Театральная сказка)

– Господа, у меня пренеприятнейшее известие. Нас будут проверять. На сцене Офелия в притворном бессилии уронила в подол букет полевых цветов, у Гамлета вырвалась умеренная непристойность, за которую он не стал извиняться. – Мы справимся, не так ли? – Эрнесто Давенпорт смотрел на своих через рампу, снизу вверх. – Нам ведь не впервой? – Безусловно, – холодно согласилась его прима Каллахара Неро. – Если это опять будет мисс Марта Февершем… – Марша, Кали! Ее зовут Марша! – Сколько раз я говорила тебе не называть меня Кали! – Ей не нравится, – хмыкнул Гамлет, в обычной жизни отзывавшийся на прозаическое имя Доусон. – Я ногу занозила, – сказала Каллахара, садясь на край рампы и рассматривая ступню. – На кой тебе понадобилось устраивать прогон в костюмах? Босиком я могла бы отыграть на премьере, и не раньше. – Занозила бы ты ногу на премьере, было бы тебе легче? – парировал Давенпорт. – И, между прочим, нам всем повезло с тем, что мисс Февершем действительно любит театр. Гертруда, с твоих ногтей стекает яд. Клавдий, ты зловещая тень в портьерах. Горацио, ты просвещенный человек, ты читаешь «Таймс» и «Дэйли», ты слышал о Фрейде, ты в шоке и в ужасе от этого средневековья. Фортинбрас появляется вовремя, чтобы открыть окна и проветрить заплесневелый Эльсинор! От вас требуется один прогон, как надо, чтобы Попечительский совет получил финансовый отчет, а мы – благожелательный отзыв… …и тогда у нас снова будут деньги, чтобы продолжать. Ситуация с финансированием не сдвинулась с места ни на шаг со времен Шекспира. Разве что сейчас мы зовемся не «Слугами лорда-камергера», а студенческим театром при Гарвардском университете. Если у нас не будет денег – не будет ничего. Энтузиазм, таблички с надписями «Лес» и «Замок»… и еще, может быть, этот старый зал. Хотя зал могут и отобрать. – А как надо? – поинтересовался Доусон. – Как в «Олд Вик»? – Я сказала бы – как в Метрополитен, но ты ведь, Доусон, не поешь? – Он велит, мы и запоем, Кали… – Доусон увернулся от букета. – И спляшем. Это букет утопленницы, нимфа. Не вижу смысла его ловить: у него плохая карма. Лаэрт вытер о ближайшую кулису бутафорскую шпагу, от которой один звон и никакой крови, кинул ее в ножны и сел на рампу с другой стороны от Офелии-Каллахары, ожидая, пока Давенпорт настоит на своем – обычно именно этим кончалось, но надо же дать народу поворчать… − Пижон, − пробормотала Гертруда. – Просто противно видеть, Эрнесто, как ты стелешься перед этой коровой. – Прошу заметить, Каллахара, я делаю это совершенно искренне. – Разумеется, – сказал Доусон. – Это совсем несложно. Для этого надо всего лишь все время думать об ее прекрасных больших… эй, я хотел сказать − глазах. Доусон присоединился к труппе сравнительно недавно, до него Гамлета репетировал Кит, но того забрали в армию, и новому Гамлету частенько тыкали в глаза тем, что прежний был лучше. Парень прекрасно сознавал, что Гамлетом ему в этой жизни ходить только по этой сцене, и весь был в, так сказать, «я могу драматизм, я могу до черта драматизму»! – Опять источать мед, – продолжила свою мысль Каллахара, – и делать вид, будто дороже гостя у нас не было со времен визита супруги мэра. – Если ты будешь делать это как в прошлый раз, едва ли тебе удастся обмануть Маршу Февершем. Она, как было уже сказано, любит театр. Ты актриса или просто тут стоишь? − Ты сам знаешь, какие мы тут все… артисты. − Окей. Но ты учишься на юриста, как ты собираешься выступать в суде и убеждать присяжных, если не можешь себя заставить? Присяжные, они ведь в точности как Марша Февершем, иной раз и бухгалтеры. Просто… вообрази, что ты делаешь это за деньги. Каллахара скривилась при упоминании денег. − И прошу тебя, детка, не надо метать молнии в сторону Найта, за возню с Доусоном лично я брал бы дороже. Найт-Лаэрт только усмехнулся. Единственный в труппе, он получал десять долларов за прогон, потому что Эрнесто приспичило показать историческое фехтование: мол, в Шекспире может быть условным все, кроме шпаг. Шпаги должны быть настоящими. Шпаги и Джульетта, так сказал Давенпорт, но до Джульетты у них пока не дошло. Остальные держались на честолюбии и энтузиазме и ставили это себе в заслугу, Каллахара даже кого-то бросила, когда ее поставили перед выбором «или-или», и за спиной Найта называли бретером. Он, разумеется, знал. Давенпорт не помнил, чтобы кто-то на его веку покупал ненависть дешевле. С ним было просто. Приходит, делает свою работу − заметим, хорошо делает! – и никаких артистических поз. Всего десять баксов. В первый раз Давенпорт был искренне доволен тем, что его артист – не артист. Каллахара, если бы Эрнесто пришлось ей платить, обошлась бы дороже. Высокая блондинка универсального шекспировского типа, с узкими ступнями и тонкими пальцами: хоть тебе Оливия, хоть Дездемона. Иногда ее и вправду хотелось придушить. Найта ему сосватала всезнающая подружка-менеджер из кадрового отдела: шепнула на ушко, что якобы тот каскадерствовал понемногу на съемках эпиков, и даже пробовал преподавать в фехтовальной студии, но не прижился. Во-первых, слишком индивидуальная техника, а во-вторых, характерец тот еще. Паренек горячий как свежеиспеченная картофелина. Ну, ты-то справишься. Ты, Эрнесто, и с клубком ядовитых змей справишься, я знаю, у тебя Ребекка Блэк играет… И Эрнесто, который был таким же Эрнесто, как Бекки Блэк − Каллахарой, кивнул: разумеется. Я и с «Гамлетом» справлюсь. Только «Гамлет» удовлетворит мое честолюбие. * * * Дорогая, это смешно. Священный трепет стоял между Маршей Февершем и сценой, и всякий раз его приходилось прорывать собой, как бегун срывает грудью финишную ленту, и всякий раз, чтобы войти сюда, ей требовалась все ее решимость. Притом, что метафора с бегуном была, конечно, нелепа. Как в запретный сад, вот, с замиранием сердца. Знакомьтесь, Марша Февершем, девушка с комплексами. Черное платье, сама строгость. Серо-голубой вязаный жакет − в цвет глаз. Туфли на каблуках. Стрижка под пажа − волос к волосу: гладкие, черные, блестящие. Под мышкой папка с бумагами: можете думать себе все, что хотите, а я по делу. Хвастать нечем, но и упрекнуть не за что. Что касается талии и бедер, Марша вела отчаянную битву за каждый сантиметр, но все победы и поражения оставались строго между ней и зеркалом. …разумеется, никакого равенства. И не может быть. И не нужно. Привилегия быть на свету дарована лишь тем, кто на сцене, и только они смеют говорить громко. Тут все не то, чем кажется: сюда войти, когда идет прогон – как в омут рухнуть. Здесь человек сжигает жизнь, переплавляя ее в чеканно звучащее слово. Здесь все безумны – или умны другим разумом. Здесь облака нависают над головой складками бархатных кулис, тяжелых от пыли. Мантия величия окутывает тех, кто выступает на свет: они здесь все короли и королевы. Можно сколько угодно поджимать губы в сторону Бекки Блэк – а кому она вообще нравится? – но вот она на сцене в облепившем ее мокром платье, босая, с полными пригоршнями полевых цветов, голубокожая кокаиновая дева начала века, Ида Рубинштейн, и невидимые пелены безумия ползут с нее, и, извиваясь, спускаются в зал… и нет никого прекраснее, хоть шпагу в ее честь обнажай. Они здесь все пляшут на костях. Этот мир, Марша была убеждена, вполне самодостаточно существовал бы и без зрителя. Причем именно тогда он был бы настоящим. Безумие, как хтоническая сила, царит на сцене, лепи из него что угодно, хоть дивный новый мир, так что тут, за ограждением рампы, пожалуй, безопаснее. Тут она и останется, прижимая к груди красную папку и не сводя со сцены завороженного взгляда. И тут не вовсе безопасно, безумие ползет сюда, как дым, все здесь ради того, чтобы заставить ее, Маршу Февершем, плакать. Но можно противостоять. Присесть с краю, в первом ряду, раскрыть папочку на коленях, водить по цифрам пальчиком в маникюре: тоже своего рода игра, но по своим правилам, и Давенпорту придется в нее играть, хочет он или нет. А он любит играть. Во что угодно. Игра живет в нем, покусывает его изнутри, не дает расслабиться, заставляет качаться с носков на пятки, тянет вверх и вверх. Ему важно, ох как важно, что о нем подумают, как его оценят. Это его способ чувствовать себя живым. Игра в цифры для него все равно, что игра в шахматы. Какое там «присваивает деньги», Марша голову положит за то, что вкладывает свои. Но Попечительскому совету голова не нужна. Ему нужен отчет. − Я сменил осветительные системы, − говорит Давенпорт, и ждет вопросов. А Марша держит паузу и ждет объяснений, и он сдается и начинает частить: − Мне нужна Офелия в голубом свете, Гамлет − в лунном, а королева в красном. У меня нет музыки… − он делает паузу, чтобы Марша прониклась этой трагедией, − ну, я имею в виду, достойной музыки. Я пытаюсь восполнить недостачу светом. Лампы, светофильтры и ставка осветителям − вот основная статья. − Можно было только фильтры, − заикается Марша. − Нет! У меня Гамлет с Лаэртом носятся по всей сцене, старый поворотный механизм не успевал бы за ними. На что это было бы похоже, вы представляете, мисс Февершем? Вам бы хотелось гадать, как именно образовались два трупа в темном углу? Нет, я понимаю, что при недостатке фантазии и это выход, но я на это не пойду. Пока нет… у меня есть надежда сделать лучше. − А новый механизм намного лучше? Давенпорт кивнул и поднялся, незаметно для себя заложив за пояс пальцы рук. − Ребята, Доусон, Найт − прогоним поединок! Марша заложила пальцем счета и подняла глаза к сцене. Свет резкий белый, заденет только краем и в миг смоет живые краски с лица, и лица в нем такие страшные, неживые. Вся музыка − только звон стали. Люди и их тени мечутся в танце смерти: кто более реален? И что здесь реальность? Грохот упавшего стула, возмущенный вопль. Все остановилось. − При всем уважении, Питер, «это кто тут крыса?!» в оригинале нет. − Извини, командир, − Найт усмехнулся, − не поверишь. Увлекся. Доусон сбросил с себя стул и поднялся, отряхиваясь. − Какого черта? − вопросил он. − Как мы покажем примерно равный поединок, если он все время меняет рисунок? − Есть два выхода, − сказал режиссер. − Или Доусон подтягивается до Найта… Найт фыркнул. − Не надо, все присутствующие посещали фехтовальную студию и школу верховой езды. Или Найт учитывает технические возможности Гамлета… и сценарий. Давенпорт вздохнул. В мечтах ему, конечно, рисовался первый вариант. − Второй я буду играть только с попкорном, − предупредил Найт. − Должен же я что-то делать в промежутках между выпадами, шеф. С точки зрения Давенпорта парень был находкой. Он превосходно двигался, ничуть не смущаясь ни обращенными на него взглядами, ни сценическим светом, к тому же был на редкость… эээ… фактурен. Фактуру наш брат начинает эксплуатировать намного раньше, чем талант или труд: Давенпорт с этим сталкивался постоянно, а Найт был как будто не таков. Впрочем, за дверью этого зала он ничего про Найта не знал. − Вы ведь не только осветителям платите? − это Марша, стряхнув очарование, напомнила о себе. Вот уж о ком ни в коем случае не следовало забывать. − Этот молодой человек тоже играет… работает за деньги. − У меня нет выбора, мисс Февершем. В моем «Гамлете» я хочу это видеть. А как вам − свежим взглядом? Этот вопрос Давенпорт задавал с совершенно искренним трепетом. В его лапы попался настоящий тестовый зритель, из тех, кому если понравишься − так будет и будет ходить и смотреть. Зритель-губка. Зритель, которому кажется, будто он сам состоит из этих слов, душа его натянута на них, как на реперный каркас, а автор − он только написал слова. Вторая половина автора, которая в глубине души считает себя первой. У Шекспира много таких половин. − Я не верю в отравленную шпагу, − просто сказала Марша. Ып. В самую точку. Надеялся, что не заметят. − Беда, − сказала Каллахара, уже переодевшаяся. − У нас проблема, Эрнесто. Найт переигрывает Доусона. − Не переигрывает. Затирает в паркет. Никто не будет сочувствовать Гамлету, если сервировать роль таким образом. Более того, почуют слабину и заулюлюкают, затопают, засвищут, закричат: «убей, убей». Ты знаешь нашего зрителя. Этому Лаэрту совершенно ни к чему нечестная игра. Найт способен положить всех, кто есть на сцене, включая стражников Эльсинора. Гамлет убил его отца и довел до безумия и смерти его сестру − ну да, ну да, не желая того, не думая о том, ничего не предпринявши, чтобы того избежать… Бездеятельный центр всеобщей гибели. Вы бы сами не захотели такого задавить? По факту отравленной шпаги проходит граница «положительный-отрицательный персонаж». А из Шекспира ж слова не выкинешь. А почему, собственно?! − Эрнесто, мне не нравится ход твоих мыслей. Напоминаю, ему нужна эта десятка. Закрути гайки. Парень нуждается в небольшой показательной порке. Давенпорт вздохнул. Его нынешняя Офелия будет офигенным прокурором. Если, конечно, ее прежде не утопят. Я хочу не только потрясать зрителей. Я хочу потрясаться сам! − Пойдемте, − сказал он, − поужинаем. Там еще поговорим. Мисс Марша… простите, мисс Февершем, вы к нам не присоединитесь? * * * Всей толпой отправились в итальянское кафе, только Гертруда сказала «нет», но она почти никогда не ходила с труппой. Странно было б, если бы пошла. Найт и китаец Лю Фан, игравший в пьесе Полония в тяжелом «возрастном» гриме, сдвинули три столика. Скинулись по пятерке, с Марши Давенпорт денег не взял – как можно с дорогой гостьи! Заказали пиццу и пиво. Еще один спектакль, вторая смена. Все любят Маршу Февершем. Которая не дура, конечно, но… этот воображаемый балаган, пестрое полотнище, растянутое над головами, ощущение причастности к небожителям: богема всегда им пользовалась, чтобы снискать покровительство, получить финансирование или просто поесть за счет фанклуба. Кондитер угощает поэта, а не наоборот: так сказано у Ростана. Оно, разумеется, сработало. Марша оказалась рядом с Каллахарой, такой прекрасной, такой великодушной. Бухгалтерша и не прикоснулась к пиву, и от пиццы откусила крохотный кусочек: как можно – подле богини? Бекки и впрямь играла лучшую свою роль. Бернард Шоу, решил Давенпорт, понаблюдав за нею минут пять. Легкие светлые волосы, перевязанные пестрым платком, широкая пестрая юбка в сочетании с черным строгим жакетом: местечковая королева трагедии и выглядела дорого. Царила. Остальные были братией в джинсах. – А вы, Марша, никогда не хотели выйти на сцену? Я по себе знаю, когда так долго слушаешь, поневоле начинаешь звучать сам. Это же студенческий театр, у нас каждый может себя попробовать. – Ну что вы, – Марша даже покраснела. – Я бы умерла два раза: первый – выйдя из кулис, и второй – как только на меня бы свет направили. На сцене надо уметь играть, а я захотела бы жить – это, наверное, непрофессионально. Зажглась тревожная лампочка: заметил один Давенпорт. Неспроста Бекки сюда свернула. Куда-то она клонит. Издевается. Уже шнур подожгла, но где заложена мина и когда рванет? В любом случае следовало ее вовремя остановить. Солнце садилось, девичий виноград, завивавший террасу, смягчал его медные лучи. Из зала на первом этаже доносились чуть слышимые звуки флейты. – Я бы, кстати, не возражал вас прослушать, мисс Февершем. А там, глядишь, затмите всех нас, возьмете себе звучный псевдоним… Маргарита Февершем – звучит почти по-голливудски, а? – Марша – это Марсия, – поправил его… да неужто Найт?.. – Звучит почти по-императорски. Марша бросила на него почти испуганный взгляд. – Что значит имя? – вырвалось у нее. – Роза пахнет розой… Ой, простите. Мне пора, спасибо, Фрэнк, вы были так добры… О боже. Простите, Эрнесто, просто не знаю, как сорвалось… Ну да. Это они играли тут в кого-то, кто они не есть, и кем никогда не будут, а бедняжка Марша ничтоже сумняшеся знала их всех по платежной ведомости, и страшнее было бы только если бы она назвала Каллахару Ребеккой Блэк, но сейчас Давенпорту было не до того. Он перегнулся через стол – Марша сидела от него наискосок – и впился в нее глазами так, что ее поспешное бегство всем присутствующим показалось вполне оправданным. – Черт! – шепотом закричал Фрэнк-Эрнесто ей в неостывший след. – Постойте! Мисс Февершем, Марша! Черт-черт-черт! Свалим с плеч эту сизифову глыбу, и я знаю, что я хочу ставить! Вы что, слепы? Джульетта! Настоящая! Тут была – и вы позволили ей уйти? – Побойся бога, – холодно сказала Каллахара. – Где ты видел пухленькую Джульетту? Ни один балкон не выдержит эти холмы прохладной пены! – Это Джульетта, – упрямо возразил Давенпорт. – Идею, о мой народ. Скажите мне, как затащить ее на сцену, и все мы будем долго и счастливо… – Мне казалось, до сих пор ты мечтал затащить ее в койку, – это Доусон выпустил свою парфянскую стрелу, он ее придерживал, но сейчас был обижен тем, что режиссер назвал его бенефис «чертовой сизифовой глыбой», и взял сторону Каллахары. – Я женился бы на Марше Февершем без секунды колебания! – воскликнул Давенпорт. – Она… она может быть режиссеру добрым другом. – Я твой добрый друг, – ответила на это Каллахара. – Ты мог бы жениться на мне. Давенпорт шумно выдохнул. – Прости, Бекки. У меня нет большого черного «кадиллака», на подушках которого я мог бы любить тебя. Без «кадиллака» я не осмелюсь. Я недостоин. Каллахара прикурила у Доусона. – Я не обиделась, – сказала она, выпуская дым. – Хорошо распасовали. Кстати, если твое «долго и счастливо» еще в силе, я знаю, кто мог бы ее уговорить. И посмотрела налево. За ее взглядом проследили. Никто не возразил, все напряженно ждали. – Не смотрите на меня, – сказал Найт. – Если я соблазню девушку, я не поделюсь. – А за десять баксов? Давенпорт зажмурился. Вот он, взрыв. Хорошо, что удалось отвести его от Марши Февершем, но… – Предлагаю изменение сюжета, – негромко сказал Лю Фан. – Гамлет и Лаэрт топят Офелию, Полоний стоит рядом… и не возражает. Прогон в костюмах, а, шеф? Никто не засмеялся. Найт, видимо, досчитал про себя до десяти, потому что голос его был вполне ровным. – Есть три категории людей, которым от меня ничего не будет. Вы, мисс, по какой-то нелепой случайности попадаете в одну из них. Я не отвечу. Вы в безопасности. И почему-то потрогал нос. – Что же это за категории? – это Лю Фан спросил, единственный, кто не чувствовал себя неловко и не принимал ничью сторону, и Найт, видимо, очень злой, ответил ему коротко: – Девушка, сестра, принцесса. – Последнее претенциозненько, – заметил Доусон в сторону, так, будто делился с публикой секретом. – В самом деле, Питер, – сказал Давенпорт. – Она… смотрела на тебя. – Да не то слово! – это Каллахара, давя сигарету в пепельнице. – Глазами ела. Без масла и соли. – Если она сыграет мне Джульетту, я отдам тебе Меркуцио. Компания ахнула. Роль-мечта, шелковый, струящийся монолог о королеве Маб, и второй, пиковый, о чуме на оба дома – новичку, высокомерному юнцу, все достоинства которого – твердая рука и смазливая мордашка… но Найт только гримасу состроил: – Бездарная, бездарная смерть! – Да, я забыл. Тебе плевать на честь. – Да не в этом дело. Просто у Шекспира нет ни одной мужской роли, которую я действительно хотел бы сыграть. – Слушай, мальчик, – взорвалась Каллахара, – а это не слишком дерзко с твоей стороны? Тут даже Доусон подумал, что Бекки не стоит слишком заигрывать с тройственным принципом Найта. – Не слишком. Они слишком много говорят и слишком погружены в себя. Быть иль не быть – что за вопрос? Все, кто прикасаются к ним, гибнут: что тут может привлечь? А Шекспир? Шекспира я люблю. Я мог бы говорить его сонетами… при случае. Просто мне кажется, что в случаях, подходящих сонетам, свои слова дороже. Лю Фан молча поаплодировал кончиками пальцев. Давенпорт посмотрел с легким неудовольствием: ему тоже было обидно за Шекспира. – Я мог бы поставить для тебя «Сирано», – сказал он с оттенком вызова. – Но если ты выйдешь на сцену и станешь страдать от своего безобразия, публика решит, что это комедия. – У Ростана есть «Принцесса Греза», – напомнил Найт. – Хорошая пьеса, безотносительно чего бы то ни было. – Я подумаю. Вечер выглядел поломанным, и никто не удерживал Найта, когда тот встал и ушел. – Ленивый и равнодушный негодяй, – сказала Каллахара. – Простите, мисс, но вы трижды ошиблись, – возразил китаец. – И не ленивый, и не равнодушный… и уж во всяком случае не негодяй. Питер Найт моложе всех в труппе, ему двадцать три, поправьте меня, если я ошибаюсь. Он в превосходной степени владеет исключительным искусством. Он яркий, сильный и красивый юноша. Он все еще думает, что герои получаются от свойств личности, а не от стечения обстоятельств. Ему скучно. Негодник – возможно, но негодяй – последнее слово, которым я бы его назвал. Китаец был очень хорошим актером. Почти профессионал. Эрнесто, сказать по правде, думал, что Гамлет из него вышел бы получше, чем из Доусона, тащившего в роль всю свою личную пыль на ботинках. Но что скажет Попечительский совет на Гамлета-китайца? Сколько раз и в каких инстанциях придется Давенпорту объяснять, что он хотел сказать, делая своего Гамлета китайцем? В Университете из-за политики Мао Лю Фана окружала стена отчуждения, хотя его уважаемый отец был американцем уже в третьем поколении, и, поговаривали, не последней фигурой в китайской мафии Бостона.. Видимо, поэтому он явно ценил труппу, где был если не своим, то, по крайней мере, равным. * * * В семь вечера, когда Марша заскочила в театр подписать смету, там вовсю шел мозговой штурм. Сочиняли рисунок боя, при котором Гамлет и Лаэрт могут убедительно обменяться шпагами. Варианты предлагали Давенпорт, Доусон и осветитель. Марша застала конец разминки: в глубине сцены спарринговали мастер Лю и Найт. Невозмутимый китаец выглядел очень странно, снявши строгий пиджак; светлые волосы Найта потемнели от пота, и он казался почти довольным. Они закончили, мастер Лю неглубоко поклонился, соединив перед собою руки: кулак левой в ладони правой. Найт отсалютовал шпагой, по-европейски: клинок ко лбу, эфес к губам. Вот не надо о его губах, ладно? И все будет хорошо, все будет… как всегда. Она остановилась в тени колонны, незамеченная, чтобы посмотреть, не прерывая творческий процесс. Фехтовальщики тем временем присоединились к компании мыслителей, зашедшей в тупик. Режиссер настаивал на том, чтобы обмен шпагами произошел на самом краю сцены, перед рампой: – Чтобы никто из зрителей не упрекнул меня в том, что я сделал это «как-то», якобы они где-то там – «вы не видели, а оно было!» – обменялись отравленной шпагой, которой порезались оба, и еще Клавдия достали. При том, что у нас Гамлет фехтует менее уверенно, и движется медленнее. Заметно. – По законам зрелища, – сказал Лю Фан, – тот, кто доминирует на протяжении всего поединка, непременно будет сражен героем в последнюю минуту, в момент, когда наносит смертельный удар. Зачастую – обломком клинка. Это можно использовать. Доусон взглянул на китайца с самой теплой благодарностью. – Обмен, – напомнил режиссер с нетерпением в голосе. Китаец обвел взглядом зал, заметил у колонны Маршу и чуть улыбнулся. – Давайте используем колонны, – предложил он. – Не все же нам их проклинать. Колонны старого зала и впрямь были ненавидимы многими поколениями артистов и зрителей: в зале из-за них были совершенно слепые места. Угодишь на такое, и спектакль тебе не смотреть, а слушать. Несколько раз поднимали вопрос о том, чтобы совсем убрать кресла в слепых местах, но дело не сдвинулось: главным образом потому, что тогда касса теряла доходы от продаж, а во-вторых, когда в зале проходили факультетские конференции и заседания, именно эти места пользовались у присутствующих особенной популярностью. Пара колонн вызывающе торчала на самой сцене: их не раз использовали, чтобы проделать под их прикрытием что-то такое, что зрителю видеть не надо. – Предположим, в старом Эльсиноре колонны были деревянными. Тогда вот вам простейший трюк: Лаэрт выбивает у Гамлета шпагу и наносит удар. Гамлет пригибается, шпага Лаэрта увязает в дереве колонны. Лаэрт пытается высвободить шпагу, на долю секунды теряя принца из поля зрения. Гамлет… бьет его ногой в бок. Выбор «ребра или шпага» человек, обычно, делает интуитивно: его тело делает выбор. Таким образом вы можете убедительно разлучить Лаэрта с оружием, комар носу не подточит. Найт, придется выдержать рисунок роли, если мы все хотим, чтобы спектакль получился. – Я постараюсь, – кротко отозвался Найт. Лю Фан поднял глаза к театральному «небу» – тяжелым от пыли «облакам» бордового занавеса. – Я бы добавил бойцам сценической акробатики, – предложил он. – Давайте сделаем им поединок на канатах? Они будут летать! И шпага будет летать между ними. Представьте, что будет со зрителями. – В «Ромео и Джульетте» попробуем, – отозвался Даверпорт. – Ромео, Меркуцио и Тибальд, в трех плоскостях, ага. Я представляю, что будет с кассовыми сборами. Питер, я рассчитываю на тебя с Тибальдом, да? – Если ничего не стрясется, – отозвался Найт, а Марша подумала, что тогда ей опять грозит болеть за «плохого». – Давайте прогоним, попробуем. К оштукатуренной колонне прислонили деревянный щит, чтобы было куда вонзать. Лаэрт взял заостренную шпагу, на которую Гамлет посмотрел с опаской, как настоящий Гамлет смотрел бы на отравленную в руках противника – если б знал. – Не бойся, я не задену. – Я не трус, – сказал Доусон. – И я умею драться. Питер Найт вежливо улыбнулся. – Давай, – пригласил он. – Просто делай все, что можешь. Возможно, выйдет лучше, если ты действительно захочешь меня убить. Марша затаила дыхание. Вышли, сказали обязательные слова, поклонились в сторону короля и королевы. Встали. Начали. Великая условность Шекспира в том, что ему достаточно сдобренных жестами слов. Его можно играть без декораций, без костюмов. Оба в джинсах, Гамлет – в черной рубашке, Лаэрт – в клетчатой, голубой, и это они, видит бог: задумчивый, чуть заторможенный датский принц и его мститель, перешагнувший порог зла в миг, когда взял в руки отравленный клинок. Интересно, видят ли остальные, как Найт входит в поединок, как держит противника буквально на острие, словно щекочет, и не дает сорваться, как ведет его словно в вальсе, ни одного неверного шага, ни шага в сторону, по ниточке… какие у него при этом делаются глаза… Стоп, это туда же, куда про губы. Гулкий удар по дереву, шпагу заклинивает… Лаэрт хватается за эфес обеими руками – вырвать оружие из досадной преграды… Гамлет отклоняется для равновесия, нога идет в воздух и по кругу… – Нет, стой, не туда, – кричит Лю Фан, но поздно. Удар приходится не в бок, а прямо в грудь. Не играный удар, неожиданный, случайный. Лаэрт всплескивает раскинутыми руками и летит. Спиной вперед, головой вниз – с края сцены в зал, в центральный проход. Немного проезжает и лежит, не меняя позы. И не встает. Прочие бестолково толпятся, смотрят. Марша отделяется от колонны, растерянная не меньше других. Первая ее мысль, которую она гонит – эта золотая голова не должна лежать на грязном полу, где ходят в грязной обуви и бросают окурки. Но, наверное, не нее посмотрят странно, если она возьмет его голову на колени? – Бекки, вызови «скорую», – находится наконец Давенпорт, и Каллахара уже в дверях, цокот каблуков стихает на лестнице. – Нет, ты, Доусон, сиди. Если «скорая» не поможет, надо, чтобы было кому объясняться с полицией. Кто-нибудь знает, есть у него родственники в Бостоне? Потому что об этом обычно спрашивают. – Тетка вроде, – неуверенно говорит Гертруда. – И еще он как-то говорил о братьях, какое-то несусветное количество, но я так поняла, что они за границей. Он британец. Стена тишины смыкается вокруг Гамлета. – Я не хотел… – Никто не сомневается, а сейчас заткнись и уберись куда-нибудь, и сиди там тихо. Мешаешь. Лю Фан опускается на колени, ищет пульс на запястье, бросает, ищет на шее. Движения у него делаются суетливые, лицо плохое. – Кто-нибудь умеет делать искусственное дыхание? Сердце не… я не слышу. Молчание и всеобщее замешательство. Счет на короткие минуты, все примерно представляют – как. А Марше Февершем было, наверное, страшнее прочих, когда она протолкалась к Лю Фану. – У меня отец врач, – сказала она, борясь с желанием развернуться и убежать отсюда, теряя туфельки. – Я сама подрабатывала медсестрой в студенчестве. Я… Ну да, я знаю, что у вас, мальчиков, чертовски странные и уродливые понятия насчет того, что надо сделать. – Тогда командуйте, – китаец отодвинулся, давая ей место. Марша встала на колени, не думая о том, что Каллахара Неро сделала бы это красивее. Она вообще изгнала из головы все эти глупости. И другие тоже. Сейчас это было неважно. На долгую-долгую секунду приложила руку к шее Найта, но вена не отозвалась даже слабеньким толчком. – Держите руки вот так, и давите на грудь: нет не на сердце, а на центральную кость грудины… в такт собственному сердцу. Понятно? Со всей силы. Надо продержать его до «скорой». Начали? Набирая в грудь воздуха, она обреченно подумала, что будут болтать. Скажи-ка честно, милая, ты ведь этого хотела? Неееет! Не так. Давай же, сукин сын, держись, дыши, живи, ты, маленький мерзавец. Я тебя сама придушу, если ты сейчас не задышишь, слышишь? Не смей меня так пугать, никогда, слышишь? Слышишь, что я о тебе думаю? И как? * * * Прошла вечность, прежде чем приехала «скорая». Лю Фана сменил Даверпорт. – Он дышит, Марша. Хватит. Все. Девушка сама была в полуобмороке от изнеможения, она и вправду не заметила, что Найт задышал, и была слишком близко, чтобы увидеть трепет ресниц. – Она просто не может оторваться, – съехидничал кто-то. Мягко, но настойчиво ее оттянули в сторону, кто-то, кажется, Лю Фан, поднял ее на ноги, люди в белых халатах заслонили Найта. Откуда-то из-за спин толпы донесся его жесткий, выворачивающий кашель. – Правильно мы сделали или нет, во всяком случае, мы его не убили, – утешительно сказал мастер Лю. – Пойдемте, мисс Февершем, я угощу вас лучшим в мире кофе. У турков. Вы самая отважная девушка, кого я видел. Еще один, готовый не сходя с места жениться на Марше Февершем, прочиталось на скептическом лице Каллахары Неро. Когда явная опасность миновала, и смертный страх отпустил всех, они могли позволить себе стать самими собой. – Нет. Нет, пожалуйста, мне надо идти. Марша высвободилась из рук китайца и торопливо покинула зал. Да, они несомненно будут болтать. Больше никогда в жизни она не осмелится войти в этот зал… да что там зал! Она не представляла, как ее ноге ступить теперь в университетский комплекс. * * * Марша бы, может, еще долго лелеяла свою нерешимость, если бы на следующий день не должна была идти на работу. Сидела там не поднимая головы, весь день старалась быть в толпе, на виду. Событие, разумеется, не удалось сохранить в привате. То в коридорах, то в столовой ее догонял шепоток. «Да что вы говорите… Питер Найт, такой красавчик… вот эта самая?» И даже «жаль, меня там не было». В свете всего этого было бы совсем неплохо провалиться сквозь землю, с сохранением среднего заработка, на срок, пока какое-нибудь другое невероятное событие не отвлечет общее внимание. Популярность театра взлетела невероятно. Университет жаждал премьеры. Проходя мимо, Марша каждый день с тревогой читала листок на дверях со списком тех, кого Давенпорт желал видеть вечером. Репетировали сцены, где Лаэрт был не занят. Это казалось ей дурным знаком все пять дней, в рамках борьбы со стрессом Марша съела пять неучтенных шоколадок, а потом имя Найта вновь появилось на листках. Обошлось. В честь этого события Марш позволила себе бутылочку пива, прежде тщательно задернув шторы. Никому другому до этого не должно быть никакого дела. * * * На генеральную репетицию перед премьерой Марша героически не пошла, хотя туда ломился всяк, кто только мог, и далеко не всех пускали. Даверпорт делал исключение только для дорогих гостей, чтобы народ не перебил аппетита. Марша полагала, что она как раз входила в число дорогих, но героически переборола себя и вместо этого пошла в кино на Хэмфри Богарта. Не помогло. Жизнь вершилась где-то там, в красках, в причудливых пятнах света, в звоне шпаг. Весь «Гамлет», с начала до конца, в костюмах, без единого режиссерского «стоп!» Он там, а она здесь. Какая гадость этот ваш попкорн. Ничего нельзя желать слишком сильно. Вот шоколад – он дан ей для смирения, в напоминание: всякое желание исполняется не так, как того бы хотелось, в каждом сильном желании иголочкой таится подвох. Переводя в термины шоколада – от него на боках появляются складки. Она и так получила больше, чем могла бы надеяться, находясь по другую сторону рампы. Другое дело, она не хотела получить это так. Но ведь не будет худа, если она придет в театр после спектакля? Пропуск в здание у нее есть, а там не вовсе безлюдно: там уборщицы моют, в большинстве свои же студенты подрабатывают вечерами за десятку. Зайти в пустой темный зал, где слова еще не до конца растворились в воздухе. Прячутся за стропилами, как воробьи. Мысль была волшебной, из разряда тех, каким не противятся. Марша отправилась в Университет. Было еще не поздно, хотя темно. Над сценой горела одна тусклая лампочка. Зал терялся в тени, колонны росли, как деревья в заколдованном лесу. Буквально ощупью Марша пробиралась к сцене. Последняя колонна стала ее убежищем: под ней лежала густая тень. Сердчишко колотилось, как у зайчонка. Она увидела их одновременно, обоих. Питер Найт, уже в обычных своих джинсах и куртке, спрыгнул в зал с края рампы. – Я ждал, я знал, ты не могла не прийти! И она, прошедшая мимо с другой стороны: Питер оказался между ними обеими и на какую-то секунду повернул голову к той, второй, и как будто устремился к ней. Марша узнала ее так же верно, как если бы смотрела в зеркало, но та, темная Марша, была, конечно, красивее. Она прямее держала спину, и выше – голову. Она не ведала сомнений. У нее и совести никогда не было. Ее, если честно, вовсе и не Маршей звали. Ничего нельзя желать слишком сильно, потому что желаемое всегда перехватывает она, а тебе остаются… складки на боках и слезы беспомощной обиды. Нет! Только не ты! Только не здесь! Только не его! Питер остановился. Прищурился. Улыбка понимания скользнула по его лицу: Лаэрту Давенпорт запретил улыбаться, чтобы совсем не сломать симпатии публики, которые и так опасно перевешивали в его сторону чашу весов. К той, черной, он повернулся спиной, словно никого тут и не было, и темная сестра растворилась во мраке. – Я ждал. Я знал, я верил, что ты придешь. Слишком близко. Одна его рука упирается в колонну с одной стороны, другая – с другой, а беспомощная и очень испуганная Марша между ними. Скрыться можно только разве спиной в колонну, но для этого Марша в слишком плотном теле. – Послушай… – начинает она. – Это было просто случайное стечение обстоятельств, и кто угодно, кто умеет, должен был… Если бы я могла, я бы сделала так, чтобы ты не падал. – Мне все рассказали. Ты вдохнула в меня жизнь. Я так тебе благодарен… Глупее смерти я просто не могу себе представить, − он неожиданно подмигнул. − Если бы я мог, я бы снова свалился. Марша… можно, теперь я? Марша внезапно успокоилась. Все это не могло происходить наяву. Обычный сон, один из… ну, хороших. Во сне приличная девушка может себе кое-что позволить. Ну и не себе тоже. У него оказались теплые губы, которые явно знали, что делают. Долго и хорошо, в меру напористо, с явственным намеком на то, что впереди есть место следующему шагу: пока даже язык не пустил в ход. И оторвался с явным сожалением. – Мне мерещится, или я помню эти губы более настойчивыми? – Против меня была тогда смерть, – ответила Марша. – Мне и прежде случалось делать искусственное дыхание. Если бы я всякий раз допускала при этом мысль об интиме, моя специальность звалась бы не медсестрой, а как-то иначе. Этот счет не предъявлен к оплате. Ты меня понимаешь? – Хорошо поставленный блок, – кивнул фехтовальщик. – Чтобы поставить блок, надобно искусство, но чтобы его держать – требуется сила. Сдюжишь? Да нет же. Это было с самого начала ясно. Марша закрыла глаза, тем самым милостиво соглашаясь на следующий шаг, а тот оказался широким, через две ступеньки. Его язык проник к ней в рот, скользнул вдоль ее язычка, словно попробовал ее на вкус и заодно напомнил о физическом смысле слова «овладеть». Разведка боем. Глаза ее испуганно распахнулись, так это было… почти недопустимо, а пока она так себе возмущалась, Найт ладонями раздвинул в стороны распашной ворот ее платья и почти неслышно выдохнул: – О боже! Черный лифчик, немыслимо кружевной, высоко державший белопенную грудь – ну да, сегодня утром Марша надела его с мыслями о «Гамлете». С мыслями о «Гамлете» не наденешь же белый… или, тем паче, красный? – Они как… как скалистые голуби в сетке. Ты видела когда-нибудь скалистых голубей? В Америке таких нет, я таких только в Сент-Джеймском парке видел. Его лицо показалось Марше таким ошеломленным и юным, что захотелось рассмеяться. Она даже забыла о его безусловном преимуществе в поцелуях. – Я не была в Англии. А что, скалистые голуби не похожи на обыкновенных, наших? – Не похожи, – категорично ответил Найт. – Они крупнее, нежнее цветом и ну… по форме точно такие. Дашь подержать? Его ладони бережно обхватили упомянутые предметы, он коротко вздохнул и уткнулся в них лицом, прямо в кружево, основательно, и, похоже, надолго. Марша всплеснула руками и обняла его голову: – Питер, милый… ты… ты милый. Наверное, это могло еще долго продолжаться, и бог весть как бы кончилось, но хлопнула дверь, уборщик коротко хохотнул, хотя вряд ли много видел. Марша вздрогнула, отстранилась и запахнулась. – Пойдем куда-нибудь, – предложил Найт. – Куда? – Куда-нибудь… где ты не будешь вздрагивать и оглядываться на дверь. Марша вспыхнула, сообразив, что поцелуи – это удовольствие для девушек, а мужчины склонны торопиться по этой дорожке дальше, и что именно поспешить ей и предлагают. – Но… куда? – В мотель? – нерешительно предложил он. Марша опустила голову. – Нет, – сказала она твердо. – Ни за что. Не так. – Послушай меня, милая, – жарко зашептал он. – Я хочу тебя так, как только может мужчина хотеть женщину. Ты не пожалеешь, честно. Я сделаю тебя такой счастливой, что ты и знать не знала, что ты можешь такой быть. Марша, Марсия, царевна, я не могу от тебя оторваться, разве только с кровью. Знаешь, когда я мало-мало очнулся… и обнаружил вот это все… – тут пояснено ладонями, которые снова неназойливо оказались там, куда им хотелось, – в самом тесном, самом телесном контакте, разве я мог о чем-то еще думать? Я чморил беднягу Доусона, вся вина которого в том, что когда он впервые увидел шпагу – он испугался, знаешь – почему? Потому что к тебе было не подойти, ты всегда на людях, и всегда по делу, и я бесился. Вот тебе стыдный факт обо мне, делай с ним что хочешь. Хоть всем расскажи. Вручаю тебе свою честь. – Питер, сумасшедший… есть вещи, которые не говорят приличным девушкам! Он вновь оперся на колонну, над самым ее плечом, губы к уху: – Бедные, бедные приличные девушки! – Не надо смеяться надо мною! – Убью, – пообещал, – кто посмеет. Марша на секунду задумалась. Это надо было выяснить прежде… ну, прежде. – Ты видел другую меня? Несколько секунд Питер явно не понимал, о чем речь. – А. Ты о той, второй? Она на тебя даже не похожа. – Мы обе думаем иначе. Почему ты не пошел за ней, когда она манила? – Оттуда, где ты стояла, жемчужный свет струился, что мне смятый комок черных перьев? Я не хочу лежать на груди зла. Ой. – Ты, наверное, не только Джульетту с балкона, ты и мать-Свободу сведешь с пьедестала такими речами. Я говорю с актером, я помню. − Я не актер, − сказал Питер, подумав. − Я антураж. Я тут так, немного подрабатываю и смотрю, что к чему. Давенпорту нужно историческое фехтование, и он имеет его за десять баксов. Кстати, я ее видел, твою Свободу, тетка не в моем вкусе. – Пойдем ко мне, – сказала Марша, сама внутренне обмерев, и оказалось, что именно это он хотел предложить, но стеснялся. Ага, а позвать в мотель, как… язык у него повернулся! Добрались на автобусе, держась за руки и ничего себе не позволяя, поднялись по лестнице, на цыпочках, потому что домохозяйка не одобряла – а Марше казалось, что во всех квартирах соседи прильнули к дверным глазкам. Но когда закрылась входная дверь и повернулся ключ, между дверью и вешалкой оказалось как раз столько места, чтобы оказаться прижатой спиной и со слабыми протестующими попискиваниями, подобающими приличной девушке, расстаться с туфлями, чулками, поясом с резинками и кое-чем еще. – Тебе как лучше, нежно или страстно? – Я, − растеряно, − не знаю… И то и другое звучит, как… да я вообще не представляю, как это можно сказать вслух! – Я понял. Ничего не говори, сокровище мое. Свет из прихожей, а в спальне нет света: достаточно того, что через открытую дверь. Дешевенькое покрывало с рисунком из роз. – Давай выпустим их? В полумраке Марша много смелее. Когда он ласкает ее свободную грудь, целует ее – она забывает дышать, потом сама, сходя с ума от собственной дерзости, тянет его рубашку, заправленную в джинсы, расстегивает ее, сдвигает с плеч, гладит плечи, неумело тычась в них губами и носом. Ей тоже хочется касаться его кожи. – Ты горячий! – Ты прохладная! – одновременно. Какой-то веселый бес толкнул ее провести ноготком ему по ребрам: как ты на предмет щекотки, милый? Айй… было крайне неосторожно бросать такой вызов, тебя ведь тоже можно ущипнуть за складочку, и за другую, и вот здесь! Повалились оба, задыхаясь от хохота, и оба внезапно перестали смеяться. – Будет немного больно, − предупредил Найт. − Расслабься и просто лежи. Я сделаю все, как надо, первый раз – он такой, от него зависит не все… но почти все, и хорошо бы, чтобы тебе понравилось. Словом, если вдруг… можешь кусаться, я не обижусь. * * * Это был уже третий визит миссис Грэхем, и она уже сняла бинты с запястий. Взгляд профессора Айвори поневоле отмечал эту деталь, хотя он, разумеется, понимал, что это бестактно. Множество – и даже большинство женщин в этом возрасте (ей было около сорока) ищут у психоаналитика понимания, а когда им кажется, что они его нашли – пытаются вступить с доктором в связь. А как же, ведь понимание – это такая редкость, будет трагедией потерять человека, который тебя понимает. Психоаналитики этот тип, разумеется, знают. Многие даже успешно эксплуатируют. Профессор Айвори чуть было не совершил такую же ошибку с миссис Грэхем. Менеджер среднего звена в крупной дизайнерской фирме – кажется, она занимается тканями. Одинока. Обнаружена в своей квартире с вскрытыми венами. Чувствует себя не в своей тарелке, но успешно это скрывает, как, вероятно, прячет в глубине души внутреннюю истерику. Никогда прежде не посещала психоаналитика. Испытывает острое отвращение к неуклюжим попыткам копаться в ее голове и в ее психике. – Мне нужно, – сказала она, – чтобы вы предложили мне удобоваримую версию происходящего, которую я могла бы принять, чтобы сохранить здравый рассудок. Если вы скажете – «психоз», и убедите меня в этом, я буду с этим работать. В первый ее визит профессор решил, что хорошо понимает ее бывшего мужа. Железный характер. Перфекционистка. Раздражительна. Мужчине рядом все время приходится чувствовать себя спортсменом, вышедшим бороться за олимпийский титул. Богиня, королева, но кто из нас король и бог? Немудрено, что мистер Грэхем искал на стороне более комфортной любви, и неудивительно, что его похождения недолго оставались тайной. Первый жених погиб на корейской войне. Живет одна, держит маленькую собачку. Реализуется в работе. Вне работы не вступает в контакты интимнее, чем с парикмахером или стоматологом. Казалось бы, вот тут психику и рвет, и надо ли искать что-то еще, когда все оно здесь, на ладони? Книжный случай. – Вы пьете? – напрямик спросил профессор. – Нет. Он не поверил. – Я родилась в Англии, – сказала миссис Грэхем. – Детство мое пришлось на войну. Бомбы сыпались нам на головы. И послевоенный продовольственный кризис я тоже помню. Дети моего поколения умеют быть дисциплинированными. Хотя я, конечно, не стану говорить за всех детей. Возможно, кто-то торопится вознаградить себя за лишения, я не знаю… Между нами и нынешними, «цветами», такая пропасть. Она посмотрела на красные рубцы на своих запястьях. Слишком свежие. Довольно грубые. Задето сухожилие, из-за этого плохо гнутся пальцы. Изумительно, по-настоящему красива. Он бы даже сказал – по-ненастоящему. Сказочно. – Так что я не пью. И не курю. – Сейчас все курят. – Никто из «всех» не интересует меня настолько, чтобы подражать. Дальше последовало неожиданное: – Профессор, я не резала себе вены. Доктор Айвори изобразил на лице вежливое недоумение. – Вы не помните, как сделали это? – Не помню. Вы правы. Но я… вы понимаете, доктор, это настолько не в моем духе. Это – плохое. Это из разряда того, что я не делаю. Это… вколочено с детства. – Как не пьете? – Совершенно верно. Вы рассказывали мне о теневой стороне, и о том, что дневная психика может отказаться совмещать в одном рассудке то и это, но… да, моя психика отказывается считать это своим. – А случай с газом прошлой осенью? Когда соседи среди ночи вызывали к вам газовую компанию? Краны были завернуты, все окна открыты, сильный запах, и вас не могли разбудить. Вам ломали дверь. К вам вызывали «скорую». Как вы это объясните, мэм? – Краны были завернуты, – повторила она. – Как вы это объясните, профессор, если все остальное вы объясняете тем, что одинокая женщина с разболтанной психикой отвернула их и легла умирать? И еще одно. Я никогда не оставляю на ночь открытых окон. Только, может быть, в спальне, и то исключительно в жаркое время года. Не в ноябре. И потом, если бы я решилась прервать мое тягостное, бессмысленное существование, я бы уж наверное сперва пристроила Бастера в хорошие руки. – Я, к сожалению, только психоаналитик, а не полицейский инспектор. Полиции вы это рассказывали? – Полиция, разумеется, рекомендовала мне обратиться к психоаналитику. Действительно. И нечего отдавать полиции хорошую клиентку, пока она исправно платит. Впрочем, в этой обращенной к самому себе шутке профессору Айвори почудилась горькая нотка: шутка ему самому не понравилась. – У вас есть ангел-хранитель, – сказал он. – Ключей от моей квартиры я ангелу-хранителю не давала. – Кто-то – или вы сами – хочет убить вас, но кто-то мешает. Заворачивает газ, проветривает комнату, вызывает «скорую»… перевязывает вам запястья. Открывает врачам дверь изнутри. Дверь ведь была открыта, когда приехала бригада, а на вас это не похоже, если вы, конечно, не позаботились о двери прежде, чем полоснуть по венам. Или вы сами вызвали «скорую»? Так? Кто вызвал «скорую», вы знаете? – Вы ведь знаете, не так ли? – Да. Мужской голос. Молодой мужской голос, насколько можно судить по телефону. Все звонки в «скорую» пишутся. Звонок был с вашего номера. «Скорая» никого не застала. Кто бы ни звонил, он явно желал сохранить инкогнито. – Теперь вы понимаете, профессор, почему для всего этого мне нужно простое объяснение, которое я могла бы уложить в мозгу? Психоз, навязчивая идея, клептомания, сумасшествие… – что-нибудь из этого вполне сгодится. – Я хотел бы сказать вам, мэм, никого нормальнее вас в этом кресле не сидело, но бездны человеческой психики, увы, настолько бездонны, что было бы трудно ручаться за что-то безоговорочно. Она выдержала паузу. – В последнее Рождество был еще случай. Я едва увернулась от грузовика. Никакого покушения, все до отвращения банально: он начал тормозить слишком поздно, я начала движение слишком рано. Для большого города совершенно естественная ежедневная ситуация. – И как она связывается с вашей волшебной историей? – Когда мне удалось – без посторонней помощи! – вернуться на тротуар, и я стояла там, переводя дух, передо мной мелькнуло лицо. Впечатление было такое, что молодой человек кинулся мне на помощь, и притормозил, убедившись, что я справилась сама… отступил назад и смешался с толпой. В какой-то момент он был очень близко, мы почти столкнулись. Я практически сразу потеряла его из виду: он двигался довольно быстро, а преследовать его… у меня и мысли такой не возникло. – То есть, вы хотите сказать, вы видели вашего ангела? Или демона? Или оно существует в одном теле, задавшись целью свести вас с ума? Она медленно кивнула. – Вы его знаете? – Это был мой брат. Снова пауза, как будто она ждет реакции на слова. – И? Многое, хотя не все, это объясняет. – Вы не понимаете. Мой брат погиб в сорок девятом. В железнодорожной катастрофе. Вместе со всей семьей. Я осталась совершенно одна в двадцать лет. – В таком случае, что вы хотите сказать, говоря, что это был ваш брат? – Что этого не может быть. Поэтому мне нужна ваша помощь, профессор. Если вы убедите меня в том, что у меня психоз, мания преследования, раздвоение личности – это будет в рамках здравого смысла. То, о чем я думаю, не имеет к здравому смыслу ни малейшего отношения. Может быть, мне начать пить? Айвори про себя мимолетно пожалел, что миссис Грэхем не из тех, кто ищет понимания и так далее. Особенно в части «далее». – Расскажите мне о вашей семье. О детстве. Миссис Грэхем помолчала, посмотрела в сторону окна, но то было завешено. Наверное, сигарета помогла бы ей занять руки, но она не курит. – Нас было четверо в семье, по старшинству я вторая. Отец работал в генштабе офицером связи, насколько я понимаю – имел отношение к шифровальной службе. Когда началась война, мне было одиннадцать. Она помолчала. – Отца мы перестали видеть с первых же дней войны. Остались с мамой, мама работала, и так вышло, что груз старшего мужчины в семье лег на плечи Питера. Наш быт был весьма суровым. Право, я не знаю, как рассказывать словами о чувствах. Казалось бы, найдешь синоним на каждый оттенок, а потом все равно оказывается, что непонятым осталось ровно… все. – Это в вас говорит печальный опыт личных отношений. – Возможно. Мне кажется, что в глубине души все мы очень одиноки, становимся таковыми, когда вырастаем. Это как будто некий рубеж, на котором мы начинаем искать любви, близости. На самом деле мечтаем вернуться в детство. Я дам вам такую картинку: младший брат отнимает у младшей сестры ее кусок сладкого пирога, старший отдает пострадавшей свой кусок, при этом более или менее успешно делая вид, что его не интересуют эти детские радости. – Сколько ему было лет? – Тринадцать. – Хорошо. Нет, правда, хорошо. – Пирожная история этим не ограничивается, профессор. Потом представьте двух пацанов, стоящих друг против друга со стиснутыми кулаками и орущих друг на дружку до покраснения лиц. И хотя ты точно знаешь, кто виноват, и за что выволочка, урезонивать приходится того, кто старше, и, предположительно, умнее. – И где в этой истории с пирогом ваше место, миссис Грэхем? – Я сама съедала свой кусок пирога. – Вы никогда не завидовали сестре? Она как будто задумалась. – Возможно, немного. Старший и младшая были сыграной парой, Лу боготворила Питера, а он изо всех сил соответствовал. Мы с Эдом как-то… сами по себе. Я предпочитаю, чтобы завидовали мне. – Тепло, – сказал профессор Айвори. – Идем дальше. Каким вы помните старшего брата? – Высокий сильный мальчик с ярко выраженной авантюрной жилкой. С артуровской харизмой, говорю я теперь, когда знаю такие слова. Безусловно очень храбрый. До безрассудства. Он устанавливал для нас справедливые правила, и следил, чтобы они соблюдались. Наш Верховный король. Единственный из детей похожий на отца, голубоглазый, с волосами цвета спелой пшеницы. Оказавшись в Америке, я обратила внимание, что такие лица – открытые и светлые – востребованы Голливудом на героические роли. Остальные – мамины дети, темноволосые. Знаете, профессор, мы придумали нашему отсутствующему отцу массу достоинств, ведь он должен был быть лучшим из всех отцов. На этот идеальный образ Питер и равнялся. Когда отец вернулся, мы оказались… – Разочарованы? – Удивлены. Он оказался меньше, а Питер рядом с ним – больше. – Вы любили брата? – Конечно. Кто бы не любил такого брата? Да, это я сейчас так говорю, чем дальше, тем идеальнее становится образ, в точности как мы дополняли воображением образ отца, которого успели забыть за время войны. Тогда, помню, он изрядно меня бесил. Придерживать его было моим священным правом, а в шпорах Питер никогда не нуждался. – Когда вы сами себе задаете вопрос, почему вы одиноки, что вы отвечаете сама себе? Миссис Грэхем сделала продолжительный вдох и как будто посчитала до десяти. – Профессор, – сказала она негромко, – не адресуясь лично к вам, напомню вам анекдот о вашей профессии. Якобы психоаналитик обливает вас грязью за ваши же деньги. Если вы собираетесь выдать мне что-то из репертуара этого вашего Фрейда, то я… встану и уйду. Ваше право предполагать, попали вы в яблочко или пустили стрелу в молоко. – Я не хотел вас обидеть. Выпьете кофе? – Да, пожалуй. Они прервались на время, пока секретарша варила кофе и подавала его. – Во что вы играли в детстве? – Да ни во что особенно. В крикет, в прятки. Мы были разновозрастной компанией, поэтому выбор игр был не слишком велик. Потом, как все дети, мы выдумали себе волшебную страну, в которой нас ждали невероятные опасности и удивительные приключения. – Кто именно придумал? – Не я. Я лишена воображения, я надеюсь – к счастью. Придумала младшая, старший ей подыграл. Как самая начитанная барышня, я помогла им населить их страну волшебными тварями, позаимствовав их из греческой мифологии. Младший брат сперва дулся на нас, как мышь на крупу, а потом взял и влепил нам внутренним конфликтом и силами зла такого масштаба, что нам ни жить, ни быть, а пришлось с ними сражаться. Нам этого хватило на несколько лет, да и после, когда игра стала нашим общим прошлым, а в жизни начали происходить вещи поинтереснее, мы слышали, например, музыку – и говорили друг другу «о, совсем наша, из Королевства». И у нас обычно совпадали понятия о том, что именно имеет право носить это гордое звание. Будто бы мы присваивали звание «поставщик двора Его Величества», если вы в курсе английских реалий. – Я в курсе, – кивнул профессор Айвори. – Эти ваши английские реалии такие милые и забавные. Как вы оказались в Америке, миссис Грэхем? – После окончания войны Гарвардский университет пригласил отца читать лекции по специальности. Это официальная версия, на самом деле, я думаю, его пригласили как военспеца. Предложили очень хорошие деньги. Мама поехала с ним, но брать с собою всех детей семье оказалось не по карману. Выбрали меня. Видите ли, мама считала меня самой перспективной. После войны, когда мир охватила этакая эйфория, казалось, будто жизнь одержала окончательную победу над смертью, перед красивой девушкой… извините, так сказала мама… разворачивались просто сказочные перспективы. Эда и Лу оставили на попечение Питера. – Вы считаете, это нормально? – Совершенно. Лу и Эд учились в закрытых колледжах-интернатах, появляясь дома только на каникулах. Питер заканчивал университет. К тому же у нас были дальние родственники, способные помочь в обстоятельствах, если они оказывались сложными для нас. – Подробности катастрофы слишком тяжелы для вас? Она покачала головой. – Прошло столько лет. Нелепее гибели, конечно, не придумаешь. Лу ехала домой из своей школы, и тем же поездом ехали домой родители – не зная, что они в одном поезде с Лу. Питер и Эдмунд встречали их на перроне. Поезд потерпел крушение, слишком быстро войдя в последний поворот. Погибли все. Чудовищно и… статистически совершенно невероятно. Я летала на похороны. Пять закрытых гробов, знаете. Иногда я жалею о том, что меня не было в том поезде. – Насколько сильно жалеете, Сьюзен? – Не настолько, чтобы вскрыть вены одним темным одиноким вечером, если вы на это намекаете, профессор. Профессор взял тайм-аут, во время которого молча смаковал свой кофе. – Отвечая на вопрос о моем одиночестве, – прервала молчание Сьюзен. – Да. Я не смогла построить семью, сравнимую по теплоте и единству с нашей. С той. Мне не нужно меньше. – Если бы вы встретили мужчину, похожего на вашего брата?.. – Если бы я встретила мужчину, оставлявшего такое же впечатление, как мой брат, я бы им очень дорожила. Ответственность… и любовь, как это у вас говорят?.. на подкорке? Казалось бы, так немного. – Я врач, – сказал профессор Айвори. – Я знаю, что такое железнодорожная катастрофа. Нас привлекают, когда случается подобное. Бывает, что тело опознают неправильно. Особенно если опознание проводится не близкими родственниками. И я назову вам дюжину медицинских и психиатрических причин, по которым предполагаемый «мертвый» может не дать о себе знать. Не хочу играть с ложными надеждами, но… – Я представляю ваши медицинские и психиатрические причины, доктор. Из сострадания я бы выбрала для него мгновенную смерть. Юноша, которого я встретила, выглядел на двадцать с небольшим. Как раз тот возраст, когда... Мой брат двадцать седьмого года рождения. – А в этой вашей волшебной стране время течет как-то иначе? Миссис Грэхем вздрогнула и напряглась, и ничего не ответила. – Еще одно предположение, я надеюсь, менее жестокое. Насколько этот ваш условный незнакомец походил на вашего брата? Был ли он него точной копией? Сьюзен глубоко задумалась. – Я видела его всего лишь короткий миг. Чувство узнавания было моментальным и очень острым. Сейчас, когда вы спрашиваете, я могу пойти на попятный и согласиться, что вовсе никого не видела. Черты лица, цвет волос, выражение глаз? У меня не возникло ни малейшего сомнения. Я узнала бы его, даже стой он спиной. Но сейчас… Она прикрыла глаза, и профессор затаил дыхание. Когда он заметил это за собой, ему самому стало неловко. – У него другая стрижка. Питер стригся коротко, но носил такой щегольской чубчик, модный в сороковые годы. У этого стрижка в кружок, «под шлем». Этот как будто ростом пониже. Или это оттого, что я выросла? Я, разумеется, никогда не видела Питера в джинсах и ковбойке, и в этой дурацкой кожаной куртке. Он как будто иначе движется: заметно резче. Ангел или демон, сказали вы, или то и другое вместе. От человека с этим лицом я не ожидаю никакого зла. Это на уровне безусловного доверия. Едва ли я с этим что-то сделаю. – Если бы ваш брат был женат, вы бы мне сказали, не так ли? – Он не был женат. Что-то в ее голосе заставило профессора посмотреть на нее внимательнее. Ему как будто солгали, но как-то странно. Правда для вас, неправда для меня – вот как это звучало. – Хорошо. Но, судя по тому, как вы описывали брата, едва ли он умер девственником. Как насчет ребенка на стороне? – Питер был самым честным парнем из всех, кого я знала. Если бы дошло до ребенка, он был бы женат. Это не обсуждается. – Вам лучше знать. «Зачем она мне врет?» – Питер не умел ничего скрывать. Если бы он увлекся, младшие мигом бы его раскололи, а Лу написала бы мне. – Хотите сказать, что у столь привлекательного и яркого молодого мужчины не было никого, о ком стоит упомянуть? Снова молчание. Время сеанса подходит к концу. – Знаете, миссис Грэхем, я испытываю сильнейшее искушение пойти по легкому пути. Истолковать все, что вы сказали, по Фрейду и Юнгу. Каждая отдельная картинка почти классическая, но едва ли это вас устроит, и кое-что… не объяснит. Полиция, разумеется, снова пошлет вас ко мне. Почему бы вам не обратиться к частному детективу? Если ваш ангел существует, если он нарезает круги вокруг вас – он попадется, и вы в любом случае имеете право на несколько честных ответов. * * * Марше понравилось. Нет, не то слово. Она проснулась спозаранку с ощущением блаженного идиотизма, и желала пребывать в нем как можно дольше. В нем – и в тяжелых, тесных объятиях, открыв для себя одно из величайших чувственных женских удовольствий: смотреть на возлюбленного, когда он спит. Найт был невысокого роста: это выяснилось, когда они целовались, однако умел держаться так, что казался значительным. Большим. Он был мускулистый, сильный. Почти неожиданно, и очень… уместно. Никогда бы она не ожидала такой выразительной силы от юноши с таким нежным сонным лицом: даже пробившееся сквозь шторы утреннее солнце лишь чуть поглаживало его щеку. Светло-русые волосы, подстриженные аккуратно, девичьи ресницы. Марша бы не поверила, что этот облик может быть жестким, когда б не видела его на сцене. С глубокой тоской Марша подумала о работе. Ничто, кроме обязанности сесть за офисный стол ровно в девять утра, не заставило бы девушку сдвинуть обнимавшую ее руку. Ну, то есть попытаться, потому что рука никуда не сдвинулась: у нее были собственные желания и намерения, и она умела на них настаивать. И нежнейшие пальцы. – Уже утро, – неубедительно сказала Марша. – Это студент может позволить себе проспать, а меня уволят, если я не… – То соловей, – буркнул Найт, не разлепляя глаз, и Марша рассмеялась, почти против воли, и возразила: – То жаворонок! 1Мне надо на работу… эй, нет, погоди… что ты делаешь?.. ой! Да ну ее, эту работу! К мыслям о неизбежном Марша вернулась спустя полчаса, дрожа и с трудом переводя дыхание. – Мне правда надо, – умоляюще прошептала она, и на этот раз ее не стали удерживать. Схватив со стула у постели халатик, Марша исчезла в ванной. Сначала душ, потом она склонилась над раковиной, с зубной щеткой. Полоща рот, задержалась взглядом на зеркале, и ощущение безграничного счастья сменилось чувством тревоги. Резко подмигнула себе, и отражение ответило с опозданием. Марше почти полегчало. Она не желала видеть на своем лице эту мерзкую улыбочку – никогда, никогда, никогда! – Не притворяйся мной! – резко сказала она Темной Сестре. – Это дурная привычка. – Я ведь и сама не леденец, – возразила та, забавляясь и как-то сразу вдруг худея. – Драгоценная сестра завела фантастического любовника. Что скажет отец, когда узнает? – Когда ты намерена меня продать? Темная покачала головой и уперлась ладонью в край зеркала, как мы упираемся в косяк, стоя в дверях. – Пока не собираюсь. Пока я не вижу в этом никакой выгоды. Кстати, я могла бы подменить тебя на работе… сегодня. Часика на два. – Что ты за это захочешь? – вырвалось у Марши, о чем она тотчас же пожалела, будто ступила ногой в капкан. – Ничего. Наслаждайся. Два часа и ни минутой больше, запомнила? Это мой подарок тебе на дефлорацию. И не тревожься, я не собираюсь делать тебе никаких гадостей на работе. – На работе, – повторила Марша с ударением, игнорируя предложение не тревожиться. – На работе неинтересно, – сказала Темная. – Мелко. У тебя там своих стерв полно, я против них котенок белый, с бантиком. Они и без меня тебя съедят, был бы повод, а я не люблю делиться. Я ушла. Марша выбралась из ванной и обнаружила Найта носом в ее холодильнике. – Я нашел кефир и шпинат, – сообщил он. – Это катастрофа. Львов не кормят шпинатом. Будучи еще под впечатлением разговора с Темной, Марша расстроилась, но взглянула не него – и потеплело. Босиком, в джинсах и белой майке, туго обтянувшей загорелый торс… голубые глаза. – Пойдем, – сказал Питер, – позавтракаем в кафе. Это весело, правда. Два часа. Что бы ни задумала Темная… может, ничего и не задумала, а просто заложила фундамент на будущее… Марша была ей благодарна. Более драгоценного подарка она в жизни не получала, кроме того, разумеется, что своими ногами вошел в ее дом вчера, поздно вечером, остался без ужина сам и ее оставил, и теперь хотел жрать. И она тоже не могла понять, почему, и чем она заслужила. Скорее всего, такие дары действительно достаются… даром, и в этом нет совершенно никакой справедливости. Марша снимала скромную однокомнатную квартиру, в которой кухня и ванная были отделены – она сама видела, что так бывает не всегда; в некоторых дешевых квартирках и унитаз могут поставить в комнате, и хорошо, если за шторкой. Таковы были ее представления о хорошем, а главное – таковы были требования ее отца. Потеря работы не стала бы для Марши катастрофой: отец помог бы ей и с устройством, и с деньгами. Она, строго говоря, вообще могла не работать. Другое дело, ей не слишком хотелось зависеть от семьи. Если бы отец снова взялся ее содержать, он бы опять, пожалуй, решил, что она его собственность. Это все к тому, что одеваться ей пришлось тут же, не скрывая от Найта никаких подробностей. Это могло бы быть ужасным. Все эти трусики, лифчики, пояски, чулочки… Она втиснулась в узкую черную юбку длиной до середины колена, и надела любимую черную кофточку с коротким рукавом, выразительным декольте и рядом мелких жемчужных пуговичек. – Почему ты все время носишь черное? – спросил Найт. – Эээ… ну… Подойдя сзади, он развернул ее лицом к зеркальной дверце шкафа. Марша внутренне вздрогнула, но зеркало отразило только обнявшуюся пару. – У тебя такие глаза, такая кожа, такие волосы, такие красивые ноги. Представь, как хороша ты была бы в лиловом. В бирюзовом. Или… точно, в алом с золотыми каймами! Марша только вздохнула. Все перечисленные цвета могла бы позволить себе разве что Ребекка Блэк в театре. Куда, ну вот куда тут высунешься в алом с золотыми каймами? – В черном я выгляжу стройнее, – призналась она. Он не понял. – Ты прекрасно выглядишь. В самом деле, он до сих пор не назвал ее ни пампушкой, ни пончиком, ни булочкой. За одно это Марша готова была любить его вечно. – Тебе точно не кажется, что мне следует похудеть? Похоже, ей удалось наконец его ошарашить. – Ну, не знаю. Если тебе так хочется, ты можешь, но… – он подмигнул, – если ты заморишь двух этих чудесных скалистых голубок, чьи клювики так славно пощипывать, я буду горевать! Марша фыркнула и спрятала вспыхнувшее лицо в ладонях. Найт поцеловал ее под правое ухо. – Что же касается твоего животика, милая, то если он станет еще круглее, я буду счастлив. Я стану так счастлив, как никто никогда не был, честно. На этом месте Марше показалось, что два часа, пожалуй, не такая уж большая щедрость со стороны Темной. Потом они сидели в полупустом кафе и держались под столиком за руки, пока сонный кельнер нес им заказ. За столиком у окна менеджер читал газету, а больше не было никого. Утро билось в окна, как мотылек в лампу. Ели бекон с яичницей и тосты с джемом – Марша делала это с веселым ужасом. Потом она отправилась на работу, а Найт на лекции. Обменявшись с Темной, Марша прошла в свой маленький офис и сидела там как мышка до конца дня, но когда поднимала глаза от бумаг, то не узнавала Университет. Гарвард как будто весь пронизало светом. Студенты в коридорах сидели на подоконниках, а кому не хватало места – так прямо на полу. Проходя мимо, Марше приходилось перешагивать вытянутые ноги. Девушки в этом году носили сандалии на плоской подошве и гроздья ярких бус, и свободные туники из легких тканей. И, говорят, не носили белья. Были загорелые и худые, говорили громко, встряхивали распущенными немытыми волосами. У парней волосы были не короче. Все говорили о политике и о правах. По личному опыту Марша знала, что не имели понятия об обязательствах. Все бредили свободой. Поколение цветов, в котором Марша Февершем до сегодняшнего дня чувствовала себя белой вороной. А сегодня у нее на пятках выросли крылышки. Вечером ей привалило счастье: старшая притащила пачку накладных, попытавшись уговорить Маршу обработать их вечерком. Обычно у Марши она не встречала отказа, но не сегодня. Сегодня Марша взглянула на нее, как на Темную Сестру. Привыкли пользоваться тем, что у нее личной жизни нет? Отвыкайте. – Нет, нет и нет! Мне надо кормить мужчину! – заявила она со всей возможной гордостью, но в ответ получила: – Ты что, милочка, кота завела? Вернувшись домой, Марша сообразила ужин «с мясом» и провела кошмарные несколько часов, предположив вдруг, что это все. Вот и все, что было. Что больше не придет. Ничего ведь не было обещано, в самом деле. Вдруг во всем этом было что-то кроме любви? Вдруг… вдруг это по разряду «все уплачено»? Стемнело. В общем коридоре хлопали двери: соседи собирались домой. Марше к горлу подкатили рыдания. Ты думала, когда ничего не было – плохо? Нет, плохо, это когда было − и перестало. Темная будет смеяться. Словом, к моменту, когда раздался звонок в дверь, Марша почти полностью себя уничтожила. На пороге стоял Найт, плечо его оттягивала огромная сумка. Он в ней мог поместиться весь, и судя по тому, как напряжен был его стан, весила она тоже с ним где-то вровень. – Пустишь? – буднично спросил он, и, не дожидаясь позволения войти, уронил сумку на пол. За порог. Вероятно, стратегически, потому что выкинуть эту тяжесть у Марши бы не получилось запросто. − Прости, я в театре задержался. Во Фрэнка… в Давенпорта после генеральной вселился черт, он хочет все переделать. – Хозяйка будет против, – машинально сказала Марша. – Где ее найти? Найт слетел по лестнице так, словно под пятками у него были пружинки, и через десять минут вернулся с мисс Буллит, неулыбчивой носатой старухой, которой Марша старалась никогда не перечить. Вовсе даже против своего обыкновения хозяйка пожелала им уютно устроиться, и удалилась, покачивая головой в такт своему бесконечному внутреннему монологу, после Марша выяснила, что их общая квартплата увеличилась на двадцать долларов. Всего. Он волшебник? – Нет, просто я умею быть убедительным! Марша вздохнула. − Сдается, любимый, ты выпендриваешься. − Не без того, − ухмыльнулся Найт и упал на одно колено. − Прости меня, любимая. Я такой. Там, откуда я родом, без харизмы нельзя. Съедят. * * * Несколько дней они жили как нормальная молодая пара, которая сперва съехалась, а уж потом начала выяснять друг о дружке мелкие подробности. Найт был британец, откуда-то из недавно отпавших колоний Великой Империи. Там, во вновь образованных свободных государствах, такое творилось, что повезло, если семье удалось выбраться. Отец, высокопоставленный чиновник, похоже, погиб, обучение Питера в Гарварде финансировал кузен. Во время последних выборов, когда студенты и преподаватели делились на республиканцев (много), и демократов, Найт заявился сторонником абсолютной монархии, и все сочли это проявлением британского юмора. Он не походил на других. Марша и сама знала, каков был в Университете прессинг нонконформизма. Ей самой приходилось носить блузы и платья с длинными рукавами, чтобы скрывать свои чистые вены. Впрочем, ей вряд ли удавалось кого-нибудь обмануть. Найт, мальчик не отсюда, не прятал вен, не знавших иглы. Поначалу его задирали. «Полноте, там, откуда я родом, такая трава, что от нее звери говорят!» – после этих слов его зауважали, хотя в компанию перестали звать. Да он и не стремился. Потом Найта попытались спровоцировать на драку: и он пошел навстречу с такой готовностью, что больше никто и никогда… и ни за что. А за Найтом закрепилась репутация адского мальчишки. Судя по всему, этот выпендрежник был доволен. На факультете он явно учился, а не отбывал время, как многие, за кого платили состоятельные родители. − Там, откуда я родом, ценят справедливый суд, − сказал Найт, когда Марша спросила. И добавил: − Я уж потом узнал про Вест-Пойнт… но, может, это и к лучшему. Выпускник Вест-Пойнта автоматически становится офицером Соединенных Штатов, а я не хочу быть дезертиром ни под одним солнцем. − Хочешь туда вернуться? − Да. Надобно поменять там все, чему следует быть поменянным. Он готовил лучше, особенно мясо, и посуду мыл быстрее, без всяких таких «женское дело». Обмолвился как-то, что продукты «здесь» невкусные. Отчим научил его охотиться и ловить рыбу, и Найт умел все это вкусно пожарить чуть ли не на ходу, но «тут у вас такие зверские законы об охоте»… А яблоки он привык рвать прямо с дерева. Его отношения с прачечной совершенно не пересекались с его отношениями с Маршей: складывалось ощущение, что одежда на нем либо вовсе никогда не пачкается, либо испачканную он выбрасывает сразу. Чистоплотный, как кот, и никаких разговоров о свободе и правах человека в контексте личной гигиены. То есть сначала ты принимаешь душ и чистишь зубы, а уже потом наступает свобода. Возможно, это тоже проходило по разряду выпендривания. Марша прежде никогда не жила с мужчиной, но она ж не на необитаемом острове жила, и была в курсе, что − нетипично. Только недостаток опыта не позволил перевести оное «нетипичное» в решительное «не бывает». Марша была уверена, что пока он занимает ванную, Темная торчит в зеркале, но едва ли ей что-то обломилось, иначе та непременно бы похвасталась. − У меня чудный отчим, − сообщил ей Найт, будучи допрошен. − Он меня научил никогда не снимать брюки вперед рубашки, а носки снимать вперед всего остального. Потому что, сколько бы женщины не твердили, что это якобы трогательно, нечего строить из себя посмешище. Это было вечером, не таким уж поздним. Они сидели на кровати… точнее, полусидели, с коробкой шоколадных конфет и свечами. Найт перебирал пластинки, Марша в кружевном пеньюарчике − черном! − привалилась рядышком, уделяя внимание конфетам. Совместная жизнь состояла не только из секса, и все остальное было ничуть не хуже, чем секс. Чем ближе была премьера «Гамлета», тем Найт делался спокойнее. Не актер. − Ты что, никогда «Гринсливз» не слышал? − Не пришлось как-то. Сестре бы понравилось. И Вивальди. И этот, как его… Свиридофф. Вокруг все носились с Битлз, и было странно слышать, что кто-то здесь и сейчас склоняется к Вивальди. Марше захотелось потыкать возлюбленного пальцем, чтобы убедиться в его реальности. Поразмыслив, она решила этого не делать: мало ли − а вдруг? Сказка о лягушачьей шкурке ведь не на пустом месте писана. С чего это она припомнила тревожную детскую сказку? Была ведь какая-то странность, наведшая Маршу на мысль, однако поймать эту странность стоило ей некоторых трудов. Главным образом потому, что она не хотела никаких странностей. Все нормально, все хорошо, больше ничего не нужно. Вот только занавески сменить: хочется Марше светлого ситчика в мелкую розочку. Утром ей не удалось его распихать. Марша сперва подумала, что это игра, потому что возлюбленный до сих пор был явный «жаворонок» того кошмарного типа, что вскакивают с первым лучом и не чувствуют себя живыми, не облившись холодной водой. Что якобы теперь она должна проявить инициативу и настойчивость, наградой за которые станет известно что, но не вышло. Питер отворачивался, невнятно мычал, прятал лицо в подушку, и в конце концов обиженная Марша оставила его в покое и отправилась завтракать одна. Уходя, заглянула в комнату и была поражена его посеревшим лицом, на котором даже губы, кажется, стали тоньше. Будто на нем пахали всю ночь. И вовсе не всю. У них было, когда всю, и ничего подобного… Словно кто-то кровь из него пил. И на кого подумать, кроме нее самой, Марши? Сказать по правде, первый подозрительный взгляд был ею брошен в сторону большого зеркала в ванной. За день все как будто наладилось, словно Питер подзарядил некие фантастические солнечные батарейки, и к вечеру Марша вновь получила своего беззаботного рыцаря. Марша, однако, принадлежала к тому сорту женщин, что вечно о чем-то тревожатся, и когда спустя несколько дней снова увидела на подушке рядом серое от усталости лицо, то призналась себе, что этого ждала, что это проблема, и что ей, Марше, следует за это взяться. Ночью Найт не отлучался никуда, разве в ванную, но не тратил там времени больше положенного. На расспросы молчал, пожимал плечами, менял тему. Ничего не болит. Было очевидно, что он просто устал, но… где?! Чтобы так умотаться молодому здоровому парню, надо не одни сутки вкалывать, как черту, причем не только физически. Там была еще и психологическая нагрузка, Марша как дочь психоаналитика в этом разбиралась. Наблюдая за ним сквозь ресницы, Марша выяснила, что именно из ванной он возвращается на подгибающихся ногах, цепляясь за углы, и падает в постель как подрубленный. Марша договорилась о выходном, и в один из «хороших» дней Найта, когда тот ушел на лекции, решила разобраться с этим делом раз и навсегда. Для начала следовало жестко переговорить с Темной. Заодно… заодно Марша решила почистить ванну, помыть зеркало, проверить трубы и вообще навести там порядок. Темная не явилась, а Марша понятия не имела, как принудить сестрицу к встрече. Большое зеркало отражало только чистенький кафель стен и саму Маршу, выглядевшую довольно растеряно. Помыкавшись чуток, она решила, что не пропадать же выходному, и принялась за ванну. На этой работе она утомилась так, что и сама была бы не прочь рухнуть в койку лицом вниз, умыла холодной водой разгоряченное лицо, отодвинула заслонку, за которой под ванной скрывалась некрасивая вязь водопроводных труб, чтобы проверить, нет ли где течи… и уставилась на то, чего с функциональной точки зрения тут быть не должно. Здоровый узел из дерюги, заботливо умятый − ей показалось, что ногой! − так, чтобы уместился в скудном пространстве под ванной. В конце концов, это была ее ванная, и Марша хотела знать, что тут прячут! Если Найт не в ладах с законом, пусть ему будет хуже. Кому именно − Найту или закону − она пока не решила. В конце концов, бывают обстоятельства такие и сякие, и еще бывают темные зеркала. Не все мальчики считают, будто «сиди тихо и не высовывайся» − лучшая стратегия для выживания. Узел был затянут слишком туго, Марша обломала на нем ногти и ободрала пальцы, и в конце концов вынуждена была прибегнуть к помощи зубов. Ну и что ты тут нашла? Пара бридж, неновых, судя по состоянию коленей. Рубашка странного покроя, которую следовало отправить в прачечную. Самое странное чувство она испытала, когда развернула скатанную кожаную… тунику? Что-то театральное было во всем этом, и наоборот… вся эта одежда выглядела совершенно нетеатрально. Марша знала, как выглядит реквизит. Он выглядит ярко, он расшит всякими дешевыми блестящими стекляшками, и сам дешев и легок. Ведь на него смотрят снизу вверх, из партера или с галерки. Театральные одежды ненастоящие, как золото театральных корон, сделанных из фольги. К тому же Найту не было никакого смысла прятать от нее театральный костюм. Сбоку справа на тунике обнаружился разрез, аккуратно, но исключительно по-мужски зашитый через край, «неправильным» швом. Марша разложила эту немыслимую вещь на полу. У него на боку маленький шрам в точности в этом месте. Вот тебе и детские шалости. Под трубами на самом полу сыскался и меч. Тяжелая и длинная штука в побитых ножнах. Острая. На лезвии была щербина. Им пользовались. Питер Ночь оказался Питером Рыцарем. Вот так каламбурчик. Марша вздохнула, сидя на полу. Только не говорите мне, что я все поняла правильно! Милый мой, «там, откуда ты родом» ты сражался, наверное, месяц! На зеркальных путях время не течет. * * * Сна не было ни в одном глазу. Марша лежала в темноте и прислушивалась к ровному дыханию незнакомца, каковым оказался Питер Найт. Один за другим она отвергала варианты, с которыми могла бы приступить к допросу: Питер говорил лишь о том, о чем говорить хотел и был расположен, а все прочее запросто сводил или к шутке, или к любви. Не следовало настораживать его прежде времени. Заметь себе, дорогая, он о Темной сестре и слова не сказал! Словно все, что ему надо, он насчет нее понял, а большее его не интересовало. Тебе уже здесь следовало насторожиться. Любой другой, нормальный, если он не совсем ленивое и равнодушное чмо, уже давно засыпал бы тебя вопросами. Хммм. Любой другой не заметил бы между вами разницы. И, к слову, любой тут бы рядом не лежал. Еще чего! Не найдя ничего, способного послужить платформой, опираясь на которую можно было бы заставить считаться с собой, заставить говорить только правду, и, что немаловажно, всю правду, Марша пришла в уныние. Только-только начинаешь считать человека своим, как вдруг оказывается, что он… ну, мало того, что свой собственный, так еще и не факт, что не чей-то чужой. Ночует он здесь: уже хорошо. Но жизнь следует строить на устойчивом фундаменте. Марша приподнялась на локте и поправила на плече бретельку. Какой же ты… теплый, с ума сойти. Теплый… и еще много слов, все ненужные, запросто заменимые прикосновениями. Прикосновения, к слову, более убедительны. Некоторое время Марша размышляла, не приблизит ли ее к истине некоторое количество настойчивых ласк, а потом, когда горизонт ее сузился до надключичной ямки на его шее и уголка сонных губ, истина показалась ей не столь уж важна. Ну, в том смысле, что не прямо сейчас… Все, вроде бы, пошло, как задумано. Питер, не просыпаясь, откинулся на спину, как будто позволяя ей все. Марша скорее почувствовала вибрацию, нежели расслышала слабый стон, родившийся даже не в горле – в груди. Ее это воодушевило. Свет уличного фонаря пробивался сквозь занавески, в комнате царил мрак, но то были скорее сумерки, чем непроглядная ночь. Тугим напряженным мышцам под ее ищущими пальцами полагалось бы расслабиться, однако непохоже, чтобы возлюбленный прямо сейчас испытывал неземное блаженство. Загорелые руки, различимые в серой мгле, сжались в кулаки, сгребли и скомкали простыни, и этот стон… Любимый! Эй! Любимый, это тебе хорошо или тебе плохо? Это ведь скорее сдавленный хрип! Собственные руки Марши, на которые она догадалась взглянуть – по ним бежала слабая световая рябь. Что-то вроде слабо светящихся переплетенных нитей, невидимых на теле Питера, но выдавших себя отражением на ее собственных руках. В это мгновение Питер под нею выгнулся так, что приподнял и себя, и Маршу, и до нее дошло, что это всерьез. Он так и не проснулся. Нити тянулись через его торс и гуще всего сплетались на горле – все это она определила, используя как зеркало собственную ладонь. Момент, чтобы любоваться красотой узора, явно был неподходящий. Ясно. Кто бы ты ни был, ты явно из Светлых. Какая бы ни шла между нами война, только те, другие… мы!.. убиваем противника исподтишка, во сне. Протянув руку убийцы через зеркало! Марша соскочила с кровати, одним взглядом окинув всю свою скромную комнату: сумрак не был ей помехой. Меч? Не бежать же за ним в ванную, да и что она сделает тут мечом? Ага, вот оно. Она выхватила белое перо из резной деревянной шкатулки у изголовья. Питер знал, разумеется, что оно там лежит: и счел игрушкой. И мы, признаться, даже им поиграли к общему удовольствию, но сейчас Марше было не до невинных эротических забав. Белое перо перерубило нити, они как будто беспомощно повисли – возможно, даже сдохли! – и Марша, не теряя времени, принялась сметать их прочь, стараясь не упустить неочищенным ни дюйма на его теле. Она ненавидела их всем сердцем – этих слабо светящихся, конвульсирующих червей. А вот не ваша я, не ваша! Только посмейте заикнитесь, что ваша – вы знаете, с кем будете дело иметь?! Она проследила их путь: обрубки утянулись в ванную, и следовало что-то предпринять, чтобы они больше не смели сюда соваться. В любом случае Марша надеялась, что кто бы ни сунулся сюда за ее Питером, он получил достаточный урок, чтобы не повторять снова эту ошибку! Он закашлялся за ее спиной, почти так же жестко и страшно как тогда, в зале, когда она вдохнула в него жизнь. Он, если судить по мутным от сна глазам, похоже, не многое понял. Марша помедлила, решая, нужна ли ему помощь, или следует сначала вымести это безобразие раз и навсегда, и перечеркнуть зеркало крест-накрест, но ее опередили. Питер, сграбастав со стула ковбойку и на ходу впрыгивая в джинсы, скатился с кровати, успел к ванной первым и захлопнул дверь перед самым маршиным носом. – Извини, любимая, мне надо! И – зуб бы дала! – сиганул в зеркало головой вперед. Силы внезапно покинули Маршу. Она плюхнулась на край кровати и тупо смотрела на белое перышко в руках. Лебединое перо, к которому не липнет никакая магия. Питер сейчас практически неуязвим для чар. И еще будет… некоторое время. Зависит от того, сколько он там пробудет… Из ванной донесся грохот и сдавленное проклятие. Марша подняла на дверь недоуменные глаза, та распахнулась, и из ванной вывалился Питер – криво застегнутый, с мечом и в расшнурованных кроссовках, с такими глазами, словно ему в лицо дверь захлопнули. – Путь закрыт! – воскликнул он. – Меня выбросило обратно. Зеркало она завесила, что ли? Придется так! Он сделал паузу, обезумевший взгляд его сфокусировался на Марше, так что той стало малость неуютно. – Я вернусь. И, не успела Марша открыть рот… между прочим, а кто эта «она»?.. кому еще принадлежат его ночи?.. и почему к ней надо бегать из ее, Марши, ванной, через ее, Марши, зеркало?.. как возлюбленный выскочил в дверь, обычным человеческим манером, и от него остался только стук подошв вниз по лестнице. Ну что ж, любимый, по крайней мере ты, кажется, знаешь, кто и за что пытался тебя придушить! А пока у Марши есть время поразмыслить, какие средства уже она сможет противопоставить допросу с применением средств третьей степени. Потому что если, например, щекотка… * * * Сьюзен Грэхем окинула взглядом комнату, погруженную в полумрак. Последние приготовления сделаны, поле боя выбрано ею, диспозиция максимально выгодная. Она села в кресло, поставленное таким образом, что человек, вошедший в дверь, бросил бы сюда взгляд в самую последнюю очередь. Бастер, к его несказанному восторгу, был накормлен вечером до икоты, до предсмертного кайфа – прежде хозяйка не позволяла подобной радости ни собаке, ни себе! – и отправлен в спальню спать: нам не нужен истошный лай. Она завесила все зеркала, испытывая при этом такое чувство, будто сходит с ума. Нужно сойти с ума, чтобы на сороковом году жизни играть всерьез в эти игры. Только пентаграммы на полу не хватало. Задернула шторы – потому что оконные стекла, за которыми сгустилась тьма – они тоже вроде зеркал. Села и стала ждать: на подлокотнике стояла чашечка кофе. Ее нынешний дом был настоящим. На стенах висели красивые эстампы – Сьюзен меняла их каждый год. Их смена позволяла ей чувствовать движение жизни. Обивка мебели гармонировала со шторами. Цветов не держала – слишком много возни для женщины, которая весь день на работе. Книги лучше, их можно отложить. В интерьере было много тканей: больше, чем принято здесь, в Америке. Милый ее сердцу английский стиль: желтые обои, обитые гобеленом кресла, черный дуб. Подделка, разумеется, но здесь никто в этом не понимает. Гостиная ее была невелика, да и спальня тоже, и потому в проемах и нишах Сьюзен разместила узкие зеркала: они создавали иллюзию пространства, и того еще, что она здесь не одна. Когда Сьюзен ходила по комнате, наклонялась, поворачивалась, ставя цветы в вазы или стирая, например, пыль – она делала это быстро и неохотно, самой себе не желая признаваться, что она вынуждена убираться, как простая смертная! – вокруг всегда было несколько красивых высоких женщин, занятых тем же самым. Тех, о ком она могла сказать «я, мы». Сьюзен Грэхем любила одиночество только до определенной степени. На самом же деле оно зашло куда дальше. Но не сейчас. Уже некоторое время ей казалось, что зеркала смотрят на нее, и смотрят недобро, будто вместо родных ей отражений с той стороны жили злобные и завистливые подменыши. Рассудок утверждал, будто бы это психоз, а Сьюзен не желала признавать над собою власть психозов. Однако сегодня она завесила зеркала, погасила свет и села ждать, чувствуя себя словно в склепе. В засаде. Самая бездеятельная из Четырех. Королева-Разум, так ее звали. Она всегда знала, что должно быть сделано. И как. Ну… ее, по правде говоря, не всегда слушали. Сьюзен посмотрела на розовые шрамы, пересекавшие ее запястья. Приходится признать: ей нужна помощь. В условиях старой Игры это было бы случаем затрубить в рог, но волшебный рог остался по ту сторону Игры. В детстве. Дверь туда закрылась. Она на самом деле закрылась не тогда, когда они решили, что достаточно взрослые, и хватит, и уж тем более не когда это решил за них кто-то другой. Когда в одну сумасшедшую минуту погибли все в одной вспышке, в пламени и боли, в скрежете сминаемого металла, когда она стояла одна над пятью закрытыми гробами, глупая голенастая накрашенная девчонка. Когда от лживого сочувствия ей хотелось кричать и колотить кулаками в стену. Иногда ей казалось, она слышит, как кричит Лу. Это она-то, Сьюзен, про которую говорили, будто она начисто лишена воображения. Питер, наверное, до конца пытался спасти всех. Влез в самое пекло – ему это свойственно! – и не сумел выбраться. Что, если он тоже слышал?! Что, если они вместе, как всегда при жизни, и было ли им от этого хоть капельку легче? Смерть Эда она так и не смогла себе представить. Легкие шаги в коридоре. Сьюзен напряглась: ее лицо осталось неподвижным, словно нарисованным пером на листе бумаги. Там, в коридоре, зеленая ковровая дорожка выстилает лестницу, а если кто хочет пройти тихо – никто его и не услышит. И ночной час самый мертвый, все клерки и секретарши спят; все, кому на работу к восьми. Самое время вершиться злу. Кто-то, кто бы он ни был, положил руку на ручку двери. Та повернулась – Сьюзен не стала ее запирать. Такова была ее ирония, если бы кто понял. Ей нечего бояться, кроме ледяной пустоты внутри, а с пустотой Сьюзен уже научилась жить бок о бок и считать ее частью себя. Дверь приотворилась: свет из коридора вычертил прямоугольник. Миг глубокой, почти ватной тишины. Обведенный светом силуэт. Это он. Сьюзен узнала бы его, даже стой он спиной. Даже в полной темноте – так ей сейчас показалось: по одному ощущению присутствия. По одному тому, как он затаил дыхание, прежде чем сделать первый шаг, и по самому этому шагу – на вытянутый носок, словно пробовал перед собой некрепкий лед. Ну да, при этом и слова нет, чтобы не идти. – Стой, где стоишь, – негромко велела Сьюзен. Силуэт замер. Сквозь грохот крови в собственных висках Сьюзен различила запаленное дыхание ночного гостя. Бежал? Как ни странно, это помогло ей обрести самообладание. На подлокотнике рядом с чашечкой кофе у нее был припасен маленький дамский браунинг. Блик на вороненой стали гость увидит прежде, чем увидит саму Сьюзен. – Ты знаешь, что я не промахиваюсь, – сказала она. – Из лука, мэм, – уточнил гость. Это были первые его слова. Да, и тот же голос. По крайней мере сейчас, через двадцать лет, Сьюзен не услышала разницы. – Выключатель рядом с тобой, справа. Дай на себя посмотреть. Он подчинился. Вспыхнул резкий электрический свет, и если бы гость и вправду хотел навредить Сьюзен, лучшего момента ему бы не представилось: она слишком долго просидела в темноте, ожидая его, и на секунду ослепла. Но он подарил ей эту секунду. – Ну, и кто это у нас такой хорошенький? – Хорошенький у вас Адам, мэм, – в голосе у гостя прорезалась сталь. – А я коннетабль известного вам Королевства. У меня другие достоинства. – Хмм. Стало быть, не Адам? Ну ладно, тогда сам назовись, милорд племянник. Джон, Дигори, Эдмунд… – она сделала паузу прежде, чем упомянуть Уолтера. Почему-то она думала, что больше всех на отца должен был походить старший. Но он назвался коннетаблем, не королем. Уолтер должен был бы сидеть на троне, если все у них там не пошло наперекосяк. Это не Уолтер. – Ни тот, ни другой, ни третий и не пятый. Вы меня не знаете. Я родился после того, как… ну, на самом же деле никто в Королевстве не знает, как и почему вы исчезли. Сьюзен присвистнула. – Шестой сын Питера и Арахны? Парень дернул уголком рта. – Когда мне было двенадцать, я называл себя сыном Корина Арченландского, – снова присвист, – и леди Аделаиды. Потом королева Анук Илэйн рассказала, кто мне один, и кто – другая. Я привык, что произвожу сильное впечатление на тех, кто знал Короля-Свет. – Да, – согласилась Сьюзен, – производишь. А остальные – нет? Они все живы? – С ними все в порядке. Просто как дети матери-зеркала, мы отражаем то, что нас окружает. Ну, если сами этого хотим. Братьев воспитали свободные народы Королевства, ну и вот… Эдмунд, к примеру, чистейший минотавр во всем, кроме, разумеется, рогов и копыт. Обычные разговоры воссоединившейся семьи. Как трогательно. Недрогнувшей рукой Сьюзен выложила перед племянником лист бумаги. – Это счет, – сказала она. – Газовая служба вынесла мне дверь, пришлось ставить новую. Сам заплатишь, или мне в полицию позвонить? Парень бросил опасливый взгляд на счет. – Это грабеж! – взвыл он. – В Королевстве за такие деньги вам сделают резную, с позолотой! Мадам… тетя, я вам жизнь спас. Дважды. – Да, – согласилась Сьюзен. – Спасибо и на том, что во второй раз ты сообразил про дверь. Ты, судя по всему, привык пользоваться иными путями? Он горестно вздохнул. – И потому, когда я завесила зеркала… – …мне пришлось бежать напрямую через парк. А там, между прочим, собаки. Их выпускают на ночь, чтобы охраняли. – О! Поэтому ты не поворачиваешься ко мне спиной? – Обижаете, мэм… тетя. Коннетабль Королевства бегает быстрее каких-то там собак. Хотя, признаться, это выяснилось только сейчас, опытным путем. Мадам, я умоляю, не могли бы вы повременить с этим до премьеры? Тогда мне заплатят, и… – Ты играешь в театре?! – Нну… – коннетабль Королевства выглядел смущенным. – Ничего серьезного. В студенческой труппе Гарварда. – Что вы ставите? – Шекспира, – застенчиво признался тот. – Они там все помешались на старике Уилле, знаете ли… – Ох. Только не говори, что ты играешь Гамлета, потому что Гамлет из тебя, как… – Я Лаэрт. – Ну, это еще куда ни шло. Для Гамлета ты чересчур шустрый. Как тебя все-таки зовут? Он вздохнул. – Меня зовут Питер, и мне уже надоело за это извиняться. Первый раз за все время Сьюзен опустила глаза. – На самом деле я понимаю твою мать. – Что, в самом деле так велико наше сходство? Королева Сьюзен окинула племянника испытующим взглядом. – Ты на два дюйма ниже, иначе подстрижен. Питер… твой отец был то, что называют «хорошо воспитанным мальчиком», ну да я-то знала, что за пламя бушует за этой ширмочкой. Ты более раскован. Поколение цветов… – Я вырос в Королевстве, – возразил Питер. – На травке, в полное мое удовольствие. От дриад сроду не бегал. Это вы тут, на карточках и под бомбами. – Тогда, может быть, ты все же объяснишь мне, с какой радости моя квартира превратилась в проходной двор? Ты что же, так и продолжал бы держать меня в неведении? Чаю хочешь? – Ага, – сказал племянник и чинно присел на краешек кресла. – Я ведь думал, что вы очень не хотите быть частью… ну, всего этого. Втягивать вас насильно и против воли было бы жестоко. И непорядочно. С другой стороны, здесь вы остались одна, и вы наиболее уязвимы. Мы решили, что вас надо защищать, и что я подхожу для этого лучше всего. Вы нам… в общем, дороги, вы, тетя, у нас одна остались. – Замечательно, – музейная королева, звезда предыдущего царствования. – Мы – это кто? – Мы с Джерри. Я сказал, что я пойду, ну а он дал свое формальное согласие. – Джерри? – Ну да, он у нас нынче королевствует. – А разве его очередь? – Мы решили, что он лучше всех подходит. Правда, он хороший король. – А в мире есть дела и поинтереснее, верно? – Да вроде того. – А от кого ты меня защищаешь? С молоком или с лимоном? – С лимоном, пожалуйста. От кого… – Питер как будто задумался. – Над этим вопросом бьются наши лучшие маги – кузина Хелен и кузен Люс! – и уже головы себе разбили. Мое дело холодная сталь. – Хелен знаю, а кто такой Люс? – Это младший сын короля-Тень. Он может заниматься только магией, вы поймете, когда его увидите. Сьюзен вскинула на племянника изумленные глаза. – Ты что же, решил, что я туда вернусь? Ну, даже если оставить в покое мои собственные желания, да будет тебе известно, что меня выкинули из Королевства Высшие Силы! Я недостаточно хороша для Королевства. – В Королевстве нет никаких Высших Сил. Сьюзен села в кресло, забыв, что так и держит в руках чашку чая, предназначенную для Питера. – Как это? – Я точно не знаю, как это вышло, но поговаривают, будто бы Высшие Силы поплатились за то, что взялись распоряжаться жизнью и свободой воли легендарной Четверки. Якобы было произнесено некое Слово… – Недоброе? – Вот уж не знаю, насколько оно было Недобрым, но сказано, видимо, было с чувством. В Королевстве больше нет бога. И Королевство справляется. – И кто же ему так врезал? – Мама, – сказал Питер, глядя исподлобья. Сьюзен не то засмеялась, не то закашлялась. – В общем, считается, что Лев все видит, все слышит, в курсе всего, но никак ни на что повлиять не может, потому что его никто не видит и никто не слышит, а прямым вмешательством он и вообще никогда подвластный народ не баловал. Присутствует на уровне, так сказать, эманации, а право поиграть в команде ему еще заслужить придется. Смеяться над такими вещами было неприлично, но Сьюзен ничего не могла с собой поделать. Арахна, жена старшего брата, нравилась ей куда больше, чем Лев, уткнутый в мораль, как кошка в собственную задницу. Запертый в спальне, завозился и заворчал забытый за разговором Бастер. – Вот это, – она показала свои запястья, – кому в счет поставить? – Идея завесить зеркала, – ответил Питер, – была правильной. Там, где не могу пройти я, не пролезут и они. На меня напали сегодня, и первое, о чем я подумал – меня пытались нейтрализовать, чтобы не помешал им на этот раз. Потому я и прибежал. – А собственных недоброжелателей у тебя, стало быть, нету? Питер отвел глаза и, как ему казалось, незаметно загнул под столом несколько пальцев. – Собственные – это несерьезно, – сказал он. – Что же касается «кто»… есть кто-то могущественный, кому вы насолили, тетя. Вы долго правили Королевством, вам виднее. Вы мудрее меня. Некто могущественный, владеющий Темным Искусством, способный перемещаться зазеркальными тропами и имеющий на вас зуб. А если учесть, что и в Королевстве сейчас как-то неладно, я полагаю, что вы – только одна из желанных ему мишеней. Он поднял глаза от чашки. – Всего мишеней четыре. Я защищаю вас, но пока я здесь, мы распыляем силы Королевства. Прошу вас, подумайте об этом. – Как интересно. И кто же это может быть? – Люс полагает, будто бы за всем стоит Мертвая Ведьма. – Но она же… мертва?! – Именно. Она существует в зеркале и может смотреть оттуда. Едва ли она настроена благодушно к тем, кто ее туда отправил. Сьюзен помолчала. Переварить это вот оказалось еще сложнее, чем новость о том, что Арахна отправила Аслана в шкаф. – И что же, эта нечисть может вылезти из любого зеркала? – Я не знаю насчет самой Ведьмы, я ее никогда не видел, и верю Люсу на слово. Если даже не может выйти сама, то имеет связи с теми, кто может, и ей есть что предложить тому, кто существует с этой стороны. – То есть, это как же… кто угодно может из моего зеркала выйти? – Не хотел вас пугать, мэм… тетя. Кто угодно не выходит из каких угодно зеркал, потому что, по большей части, для зазеркальных тварей тут нет ничего интересного. Ну и, разумеется, не у всех есть право входа и право выхода. Кто-то вообще ходит лишь теми путями, что разрешены таможней, но это самые безобидные. Вроде туристов – Таможней? Это еще что? Он махнул рукой. – Не берите в голову, они претендуют на то, чтобы контролировать все, однако на самом деле лишь обеспечивают безопасность нескольких торных троп. Настоящий авантюрист, – он подмигнул, – всегда найдет окольный путь через овраг и щель в заборе. Сьюзен вздохнула. Никакой ошибки! Это действительно сын моего брата! * * * – Прекрати! – резко сказал Ротбарт, не повернув головы в сторону Одиль. – Я хочу говорить с тобой, для этого не надо прикидываться сестрой. В домашних покоях Короля-Ворона было темно. За день он уставал от белого электрического света лабораторий, солнце, светившее над его владениями, в этом сезоне было лиловым, и самому ему вполне хватало отблесков болотных огней, заточенных в склянки, расставленные где попало. Одна, например, ютилась на камине рядом с оскаленным черепом, сохраненным ради особенно интересной антропометрии. Сам Ротбарт краткие минуты домашнего отдыха предпочитал проводить в полупреображении: вполне человеческое тело было запахнуто в черные крылья, как в плед. Так отдыхали его утомленные за день руки хирурга-экспериментатора. Враги называли его увлечение куда менее лицеприятными словами, ну на то они и враги, чтобы все понимать неправильно. – Может быть, – ответила старшая дочь, облокотившись на спинку отцовского кресла, – я делаю это потому, что хочу украсть немного твоей любви к ней? – Но-но, – проворчал Ротбарт, ничуть не тронутый. – Всю профессиональную терминологию ты выучила задолго до того, как пришли первые месячные. Боюсь, однако, что психиатрия так и осталась для тебя всего лишь набором слов. Одиль пожала плечами: – Для игры мне большего и не нужно. В отличие от отца, она появлялась только в человеческом обличье. Ее черные птичьи глаза впились в круглое зеркало, отметив его угасающее свечение: кто-то только что покинул его. Центр был уже совершенно темен и пуст, однако по краям еще змеились пряди волос наподобие горгоньих. – Она нашла, что предложить тебе, отец? В сером оконном проеме садилось лиловое солнце. Уже почти зашло, наступало время тьмы. – Всякий раз, – сказал Ротбарт, – когда кто-то пытается тобой манипулировать, ты должен быть уверен, что в результате возьмешь больше, чем тот кусок, который заряжен в мышеловку. Иначе тебя станут рассматривать как пушечное мясо и не учтут при дележе. Зачем мне ввязываться за нее в войну? – Ты нужен ей позарез, – заметила проницательная Одиль. – У нее нет права выхода. Она не может перемещать войска. – Кое-какая старая сила за ней еще есть. Прошло слишком мало времени, чтобы ее забыли, и при любом царствии найдутся те, кто считает себя обойденными милостью. У нее были приближенные народы, она покровительствовала темным искусствам и пестовала право силы. Она правила именем голода и страха, а это великие силы. – Горстка нескладных оборотней и лысых ведьм с зелеными носами. Их не выжгли каленым железом только потому, что им хватило ума не создавать проблем. О них просто забыли. – Я могу накрыть краем своего плаща еще одно Королевство. Почему мысль эта не так возбуждает меня, как тысячу лет назад? – Ты стареешь, papa, – дочь клюнула его в макушку. – Ты становишься тяжел на подъем. И сентиментален. – Глупости. – Таможне не понравится, если что-то начнется между мирами. Ротбарт издал каркающий смешок. – Таможня! Все, что они смогут, если я дам себе труд встать с кресла – это свести последствия к минимуму. Разумеется, они постараются обезопасить своих клиентов, но – помешать?! Мне?! Я сосуществую с ними не потому, что они принудили меня к миру, но потому только, что они играют на своих досках, и не смотрят в сторону моих. – Война, – поразмыслив, сказала Одиль, – это неплохой повод вернуть домой Маршу. Я уверена, Таможня предупредит всех, однако тебе следует опередить их официальные каналы. На Таможню Марша может не обратить внимание. Она помнит, чья она дочь, и понадеется на это… особенно если распоряжения Таможни пойдут вразрез с ее желаниями. Напиши ей. Король посмотрел на старшую дочь и потер переносицу, выпростав из перьев белую руку. – Едва ли твоя забота продиктована сестринской любовью, Одиль. – Едва ли для тебя это тайна, отец, – немедленно парировала та. – Ты использовал наши чувства в качестве пособия по психиатрии. Ты едва ли… мнэээ… не провоцировал их сам. Почему это ее игрушки должны быть лучше? – Должен я так понимать, что у Марши опять лучшая игрушка? – Для бесценной сестры нынче играет целый театр. – Я тут ни при чем, ты знаешь. – Знаю. – И хороший театр? Одиль скривилась. – Плохонький. Студенческий. Но коллективчик там подобрался прикольный, и режиссер их вспыхивает от одного маршиного «хорошо» или «плохо». Это почти любовь… да это больше, чем любовь. – Ты немного знаешь о любви, Одиль. Одни слова, а слова… их носит ветер. – Марша с тобой не согласилась бы. Одним словом можно обрушить лавину. И понадобится много слов, чтобы ее остановить. Из слов что угодно можно сделать. И ту же любовь, и войну. Любовь – это часть. Слова – это все. Слова – это почти атомы. Но при чем тут любовь? Марша росла в режиме благоприятствования: это сделало ее глуповатой. Не находишь? * * * Марша Февершем решала непростую задачу: одной рукой она снимала бигуди, а второй пыталась открыть бумажный конверт с казенным фиолетовым штампом. Когда последнее ей все же удалось, она забыла про бигуди: последний пластмассовый цилиндр одиноко повис в спутанной массе волос. То есть как «в двадцать четыре часа»? Да что вы себе?.. Да кто вы вообще?.. Комитет по Чрезвычайным Ситуациям, Таможня. Имя VIP-клиента Марши Февершем вписано от руки, бланк стандартный. Это что же выходит, все получили такое уведомление, и вот теперь все бросить и бежать? Но у меня другие планы на вечер! Марша встряхнула волосами, ценой невероятных усилий превращенными в кудри. Сегодня премьера нашего «Гамлета»! Я собираюсь. Вон и платье из химчистки принесли, и нитка жемчужных бус к нему подобрана, и в холодильнике бутылка шампанского − Питер спрятал, а я нашла, и сделала вид, что не находила. Любимый может сколько угодно делать вид, будто ему все равно, у нас премьера − и точка. Первый, можно сказать, совместный праздник. Совсем сдурели, объявлять экстренную эвакуацию в такой день! Второе письмо было от отца, и Марша ощутила в животе холодок. От него давно не было вестей: решила жить самостоятельно − пожалуйста, если что действительно нужно − обращайся, а все эти нежности и ничего не значащие слова − не для занятых людей. Ну, нелюдей тоже касается. Он и тут не написал много. Всего лишь «так скоро, как только сможешь, Одиль за тобой зайдет». Это не шутки. И еще: «ты мне нужна». Марша села на кровать рядом с разложенным вечерним платьем. Рассеяно погладила его. Ей не хватило жизненного опыта, чтобы сказать «вот так всегда», и потому она ничего не сказала. И никак не могла придумать, что сказать Питеру. Трудно поверить, но они ведь тогда даже не поговорили. То, что произошло той ночью, стало табу по умолчанию. Питер, вернувшись под утро, молча зашил располосованную до колена штанину, и ничего объяснять не стал, а прижать его к стенке Марша постеснялась, и у нее были основания. Потому что любой выпад в эту сторону любимый бы запросто парировал: «а сама-то?» А про «сама-то» объяснять очень уж не хотелось. К тому же в Марше по-прежнему гнездился этот постыдный страх: потерять его, если она вдруг окажется неудобной партнершей, и проще всего было пойти на поводу у этого страха. При этом Марша отчетливо слышала, что где-то тикает механизм заложенной бомбы. Он из Светлых. Если он узнает… а если он захочет узнать, он докопается. И тогда все. Ну, может быть − все, но проверять... ох, только не это! Оно на самом деле вот прямо сейчас − все, только осознать это прямо сейчас не хватает духу. Как это называется? Психологическая готовность? Марша была готова к тому, что Питер однажды соберет книжки в сумку, скажет «извини, я должен идти», дружески чмокнет ее в щечку, и… Но она совершенно не представляла себе, что это сделает она сама, и что она при этом скажет. И как она ответит ему на «а что случилось?» и «что я не так сделал?» Я ничего не буду говорить. Да, а кто сказал, что я должна быть храброй? Я… я пойду прямо сейчас. Марша вытащила из кладовки большой чемодан и принялась собирать вещи. * * * Давенпорт велел труппе собраться за час до спектакля: чтобы наложить грим − у Полония он был достаточно сложным, или чтобы разогрелись. На площадке за кулисами Гамлет и Лаэрт, оба в костюмах, повторяли финальный поединок, дозированный посекундно, выверенный до малейшего движения. Глядя на них из складок занавеса, Давенпорт одобрительно кивнул: Доусон выглядел удовлетворительно. Поднатаскался, и заслуга в этом Найта, который действительно хорош на загляденье. Иногда даже кажется, будто к Гамлету переходит инициатива. Хореография боя выглядит почти естественно для того, кто не знает, как это делалось – и сколь долго. А с той стороны занавеса собираются зрители, и звон шпаг с этой стороны их интригует. И это тоже часть замысла, кусочек великолепной мозаики, и только он, Давенпорт, знает, что изначально мозаика была бумажной. Что вы читаете? Слова, слова, слова. Они закончили схватку, Найт снял с глаз повязку. Он был в темно-красном камзоле, шитом золотом, Гамлет в черном. Девушки-костюмеры подбивали режиссера на голубой бархат для Лаэрта, и Давенпорту, чтобы им противостоять, потребовалась вся его решимость. – Готовы? – спросил он. Доусон кивнул. – Если что-нибудь пойдет не так, мы справимся, – Давенпорт сказал это так убедительно, что даже сам поверил. – Питер, что-то случилось? Никогда бы не подумал, что этого молодца может настигнуть мандраж, но было в его лице что-то потерянное. – Ты не слышишь? – непонятно спросил Найт. – Что именно? В зале с той стороны кулис двигали стулья, шуршали программками и обертками конфет, голоса тоже были, потому что массу людей невозможно заставить молчать иначе, чем волшебной силой искусства. Ну или угрожая им оружием. Едва ли Найта смутило бы что-то в этом роде, поэтому Давенпорт покачал головой. – Нет, ничего особенного. – Так я и думал, – парень помотал головой. – Фрэнк, мне нужно уйти. Давенпорта передернуло. Он предпочитал, чтобы «по работе» его называли сценическим псевдонимом. – Ты не можешь, – сказал он. – Это будет… ты нас всех кинешь. У тебя немного слов, но ты занят в финальной сцене. Это будет настоящее дезертирство, если это слово для тебя не звук пустой. Тебя нельзя заменить. Я даже Гамлета заменить могу, я за него сам встану, но… Мне их не поразить, а надо. Что у тебя – мать умирает? Найт вздохнул и промолчал, только коснулся висков кончиками пальцев. Лицо у него было несчастное и белое, а губы слились с ним по цвету. – Может, – предложил Давенпорт, – эээ… Марше позвонить? – Не надо. Марша тут ни при чем. Она… не поможет. Я сыграю сейчас, но потом отпусти меня. «Потом» Фрэнка не интересовало. Он и сам не думал про «потом» – сгори оно все. Мысленно обругав Найта, который одна сплошная проблема, с какой стороны ни глянь, и послав его к гримерам с наказом «напечатать на этой фотобумаге хоть какое-нибудь лицо», он отправился в уборную, где переодевалась Каллахара Неро. Постучал. – Кто там? – голос у нее был недовольный. Давенпорт назвался. Бекки открыла, прикрываясь ворохом блеклых оборчатых тряпок. – У тебя что-нибудь от мигрени найдется? Его Офелия-Оливия-Дездемона недовольно фыркнула и захлопнула дверь. Давенпорт покорно ждал. Через пару минут в щель высунулась белая рука, и в его подставленную ладонь упали две таблетки. – Запивать водой. С алкоголем не совмещать. Лучше сразу лечь спать, но едва ли… – конец фразы она заменила отрывистым смешком, и Фрэнк не успел объяснить, что мигрень вовсе даже не у него. – Давайте, – сказал он, глядя из-за кулис на крепостную стену, двух стражников и луну. – Поехали! * * * Сьюзен Грэхэм – королева Сьюзен – сжала ладонями виски, борясь с искушением свернуться бубликом и спрятать голову между колен. Где-то там трубил Великий Рог Королевства. Она помнила этот ни с чем не сравнимый звук: низкий и глубокий, почти осязаемый, словно его мазали на холмы и долины, как масло на бутерброд. Не слышать его для таких, как мы нет возможности. Королевству нужна помощь. Она страдальчески засмеялась. От кого они ждут помощи на этот раз? Не осталось никого, кто может помочь. Ни брата, который мог возглавить войско, ни сестры, способной призвать Высшие Силы. Может, они об этом не знают? Иначе зачем они терзают ее, для которой все дороги закрылись давным-давно? Племянник. Смешной самоуверенный мальчик. «Сейчас, тетя, я вас спасу!» Это он им нужен, а она слышит только потому, что телефон у них параллельный. Канал связи, настроенный в незапамятные времена, но и тогда она, Сьюзен, ничем бы не смогла помочь. Все, что с этой минуты делала Сьюзен, делала будто бы не она. Она бы никогда не стала вытворять подобные глупости. Она переоделась в твидовый костюм, подходящий для путешествий, сняла с антресолей чемодан… несколько секунд смотрела на него, и Бастер смотрел – с недоверием на толстой курносой морде. – Ты прав, – сказала ему хозяйка. – Он слишком большой. Кто его потащит? И что в него положить? Там ничего не нужно из того, без чего здесь не обойтись. Даже ключи от квартиры и чековая книжка. Уйти туда с концами – это все равно, что умереть. У нее был еще один чемоданчик, фанерный, старательно и криво подписанный ее девичьей фамилией. Туда вошла смена белья, расческа и зубная щетка, банка собачьего корма и консервный нож. И пистолет. Насколько она помнила по опыту предыдущих путешествий, жизнь в Королевстве приходилось защищать на каждом шагу, а Питера, на которого всегда возлагалась эта почетная обязанность, нынче не было рядом. С другой стороны, если вспомнить, то именно Питер всегда норовил влезть куда-нибудь, где поопаснее, и где гарантированно набьют… мнээ… лицо! Если бы он следовал советам Сьюзен, с ними никогда бы ничего не происходило! То-то и оно, верно? Сьюзен надела шляпку на себя и шлейку на Бастера. А дальше что? Вызвать такси? Я не полезу в зеркало! Там твари, про которых я ничего не знаю. Ну то есть знаю кое-что, и этого достаточно, чтобы избегать с ними встречи. В любом случае, Силы, кажется, научились хорошим манерам. Прежде они выдергивали Королей и Королев без разбору и без какой-либо оглядки на личные обстоятельства. Спасибо, что не вытащили, скажем, из-под душа. Сьюзен усмехнулась, зацепила поводок Бастера за подлокотник кресла и вызвала такси. – На Гарвард-авеню, пожалуйста, – сказала она, передавая водителю бумажку, где был записан адрес Питера Найта. – Придется ехать в объезд, мэм, – предупредил ее молодой индус. – В кампусе не протолкнуться, полиция всех заворачивает, расчищают подъезд для пожарных машин. Должно быть, выражение ее лица в зеркале заднего вида позабавило его. – Студенческий театр горит. * * * Письмо с лиловым штампом Таможни Ребекка Блэк получила еще утром, в день премьеры, однако оно оставляло ей двадцать четыре часа, а ей не впервой было расставлять приоритеты. Актриса милостью божьей, хоть на сцене, хоть нет, но она никогда не верила ни в бога, ни в милость. Ее, если честно, вообще не Ребеккой Блэк звали. К счастью, она не была занята в финале, и как только объявили тревогу, сумела спокойно и без паники выбраться черным ходом. И даже это не было легко: на последних метрах она почти ничего не видела из-за дыма, и какие-то жирные хлопья, падавшие сверху, заставляли думать, что дело плохо, и лучше позаботиться о себе самой, чем ждать, когда это сделает кто-то другой. Когда ситуация того требовала, Ребекка Блэк действовала очень быстро. А еще она была совершенно безжалостна. Как только ей удалось вырваться из горящего театра, она поймала такси и потребовала, чтобы ее отвезли домой. Что вы смотрите? Офелию никогда не видели? Голубой перламутровый грим на ее лице смешался с сажей, многочисленные юбки она подобрала и забросила на плечо. Повернув в двери ключ, она тоже не медлила. Разделась на ходу, позволив сценическим тряпкам упасть на пол, и сразу прошла в ванную. Там сделала паузу на то, чтобы окинуть себя взглядом в высоком зеркале. Длинное бледное тело, подтянутый плоский живот, поджарые ягодицы, острые стоячие груди. Одной рукой она подняла массу белокурых волос, другой обхватила себя за плечи и посмотрела исподлобья. Секс – такое же оружие, как все прочее: как голод, страх, потребность в самореализации. Или в уважении. То, что отличало Анну де Бейль от прочих, разумеется, никуда не делось: на Таможне спросят документы, а она предъявит им королевскую лилию на плече. Она быстро вымылась, вместо смешных и нелепых тряпок здешнего пространства-времени надела корсет с крючками спереди, позволявший ей шнуроваться самой без помощи горничной, затем – панталоны с кружевом, подвязала лентами чулки, за подвязку сунула стилет. За корсаж – письмо Таможни. Проверила перстни – их содержимое, спрятанное под сдвижные камни, не раз помогало ей в трудных ситуациях. Черная бархатная лента вокруг шеи, десяток юбок, атласные туфли на золоченых каблуках. Два десятка шпилек и щетка помогли Каллахаре Неро быстро соорудить прическу, приличную для путешествующей дамы. Она готова. Прощальный взгляд, которым она окинула свое временное пристанище, был равнодушным. Подхватив многослойные юбки, миледи шагнула в высокое темное зеркало. * * * Доусон лежал на траве навзничь, оглушенный падением, и был весь усыпан, как посолен, битым стеклом. Они с Найтом валялись на лужайке в тех же примерно позах, в каких их бездыханным телам следовало расположиться в финальной сцене «Гамлета» – убившим друг друга одной отравленной шпагой. Это было, наверное, даже забавно: когда оба они вскочили с воплем, обнаружив над собой облако пламени, проливающееся на сцену вниз огненными хлопьями. Там, на станках были декорации – чуть ли не квадратные мили сухого холста, разрисованного легко воспламеняющейся и очень токсичной краской. Занавес полыхал, как огненная рама. Не постановка, а мечта Нерона! Правда, зрителям, которые заметили огненное облако чуть раньше, было уже не до Гамлета с Лаэртом: народ давился в проходах, в дверях, лез на выход через ряды, и дыму внезапно стало столько, что Доусон мгновенно потерял ориентировку. Ему удалось нашарить край сцены и рампу, потом рядом упал огромный кусок пылающей ткани. Потом его крепко обхватили вокруг ребер, на один удар сердца перед ним возникло высокое окно, полное отраженного пламени, холодный встречный воздух пришелся как удар в лицо, а потом они с Найтом куда-то падали и крепко ударились оземь. Вот и все, что было. Приподнявшись со стоном, Доусон обнаружил, что Найт стоит рядом на четвереньках, обалдело мотая головой – и смотрит в окна, полные огня. У него было перемазанное копотью, совершенно одуревшее лицо, в широко раскрытых глазах плясало пламя. Основная толпа – спасшиеся из зала и зеваки! – собиралась там, где жар находился в приемлемом балансе с их любопытством. Полиция расчищала проезд для пожарных машин, гудели сирены, сержант с мегафоном требовал убрать автомобили, загораживающие проезд, но все это было как-то приглушено и отдалено. И как будто заключено в раму. Доусон провел по траве раскрытой ладонью: так и есть, она была жесткая. И серебристая, как в лунном свете. – Не потушат, – сказал Доусон. – Сгорит все к горгонам. Даже и не думай! Там сейчас одна большая печь. Кто не вышел, тот не вышел. И добавил: – Марши Февершем не было в зале, я смотрел. И Давенпорт смотрел, он тоже сказал, что ее нет. К ним никто не подошел. Кажется, никто их и не видел. Интересно, откуда мы смотрим? Окно, в которое они с Найтом выпали, лопнуло от жара в ту же минуту. Обратного пути нет. Питер Найт громко, с хаком выдохнул и уронил голову между рук. – Как ты думаешь, – голос у него был совсем чужой, – это специально подожгли? – Как я могу думать или не думать? – возмутился Доусон. – У меня хоть один факт есть «за» или «против»? Найт сел на траву и махнул рукой. В этот момент пламя пробилось сквозь крышу и отразилось от облаков. – Забудь. Ничего себе премьера удалась, да? Доусон рассмеялся. – Да уж. Это будет легенда: такое вряд ли забудут. Эпосссс. История о том, почему в Гарварде нет студенческого театра. Самый впечатляющий финал из всех возможных. Как ты думаешь, может, Эрнесто сам его поджег? – Не знаю. Психиатрия не мой конек. Ты в порядке? Тогда я пошел. Если соберетесь куда-нибудь обмывать, – последние слова Найт произнес с очень большим сомнением в голосе, – передай мои извинения. Кажется, я и так задержался дольше, чем мог себе позволить. − Ладно, иди. Найт посмотрел на Доусона с легким сомнением. − Сам-то выберешься? Или вывести? − Тут на задах кампуса есть пруд, − сказал вместо ответа Доусон. − Из него, видимо, и смотрим. Если тебе ни быть, ни жить, а надо наружу − проще через него. Нет, иди давай. Я не стану возвращаться, мне, в общем, незачем. И это… удачи. * * * «Эрнесто» Фрэнк Давенпорт все же доехал этой ночью до дому. Он нечеловечески устал, главным образом эмоционально: не столько от пожара, который казался ему теперь достойным завершающим штрихом к его многомесячным трудам, а от того, что труды он наконец сбросил с плеч. Все кончилось, теперь немного выпить − из хрусталя и непременно при свечах! − и спать. Спать, однако, не пришлось. Письмо с лиловым штампом, воткнутое в дверь, категорическим тоном рекомендовало ему сменить планы. Памятуя опыт предыдущих эвакуаций, он никуда не спешил. Отправился в душ, сменил рубашку. Почистил ботинки. Нашел под столом старомодный саквояж и сложил в него потрепанные бумаги, связанные шнурками в пачки. Выпил бокал хереса не садясь. Больше его ничто тут не держало. Давенпорт зажег бра по обе стороны трюмо в прихожей и пару секунд вглядывался в путь. Трюмо было не слишком удобным, пришлось перешагивать через высокую тумбочку, но у Давенпорта были длинные ноги, это во-первых, а во-вторых, когда он снимал квартиру, он решил, что это зеркало ему подходит. Опять же вовсе необязательно уходить из дома. Уйти, если припрет, можно и из театрального гардероба, и даже из общественной уборной. С разбегу, головой вперед. Всего лишь вопрос самоуважения. Примерно ко второй трети срока эвакуации на Таможне возникает пробка. Давенпорт привык, что он сложный случай, и его, когда бы он ни явился, попросят подождать, когда сотрудники смогут посвятить себя всецело разбирательству его вопроса. Перспектива стоять в многочасовой очереди привлекала его разве что возможностью смотреть на людей. Попадались интересные. А иногда даже знакомые. Правда, тут не стоило подавать виду, что ты удивлен. Давенпорт вытянул шею посмотреть, не стоит ли впереди кто-нибудь из своих, и был вознагражден. Несколько раз извинившись, всякий раз приподнимая воображаемую шляпу, он протолкался к Доусону. − Привет, − сказал он. − Пустишь? − Ээ, − промямлил тот. − Давай, вставай. Извините, дамы. Это последнее было адресовано группке из дюжины рыжих особ, миниатюрных, худощавых, в возрасте от сорока до шестидесяти, с выразительными длинными носами, увешанных жемчугами и похожих, как родные сестры. Они называли друг дружку «Лиз» и «Бет». Доусон стоял в очереди как раз перед ними, и Давенпорт был уверен, что на них тоже одна заняла, а прочие подтянулись. Очередь противу ожидания двигалась шустро, чиновники за стойкой работали быстро, будто их что-то подгоняло. − Что там на этот раз стряслось? − вполголоса спросил Давенпорт. − Не слышал? Доусон сделал неопределенный жест. − Война. Темные грозятся перекрыть зеркальные пути и выставить разъезды, и дали сутки на эвакуацию. Придержать их Таможня не может, поэтому занимается минимизацией последствий для мирных персонажей. Ну, то есть, невовлеченных. Одна из Лиз или Бет позади них энергично выругалась. − Здравствуйте, мальчики, − сказала Каллахара Неро, пробившись из хвоста очереди к труппе погорелого театра. − Вы меня, конечно, пропустите вперед? Доусон выпучил глаза на ее «гражданское платье». − Это вот в этом тебя… сочинили? − Не исключено, − она окинула его томным взором, − меня сочинили без всего, а одевали уже потом в соответствии с модой времени. У тебя рукав обгорел, ты в курсе? Ой. Мужчины проследили ее взгляд. − Мне кажется, или вон там, на стенде в розыске… это наш Найт?! − Только не говорите мне, что этот молодец и вправду Лаэрт, − буркнул Доусон. − Во что угодно поверю, но не в это. − Лаэрт − это едва ли, − серьезно ответил ему Давенпорт. − С чего бы им помещать в розыск честного авторского персонажа, будь он сто раз коварный и подлый убийца? Он висит в рубрике «незаконный переход грани», осложненный рецидив. То, что непосредственно входит в сферу ответственности Таможни. Бьюсь об заклад, − тут он неконтролируемо захихикал, и возможно, виной этому был херес, − он попросту из фанфика! Вот и ходит, где хочет, а гражданам авторским персонажам остается только возмущаться и терпеть неудобства. «Может называть себя рыцарем Падающая Звезда». Хм, отсюда, знаете ли, уже два шага до «стрелять на поражение при невозможности взять живым». Крутой малый. – Подкрученный, – бросила Каллахара. - Постой, ты сказал "Падающая Звезда"? Так вот кто это. Интересненько. − Мэм? − чиновник за стойкой привстал перед Каллахарой. Надо сказать, видя ее в истинном обличье, воспитанному мужчине трудно поступить иначе. − Здравствуйте, − она положила на стойку адресованное ей письмо-уведомление. − Анна де Бейль, графиня де ла Фер, миледи Винтер. Зарегистрирована постоянно в Париже. Да, есть английская виза. Часто бываю в Лондоне с дипломатическими поручениями. Работаю. Нет, я не могу сказать, кем, но вы можете справиться у моего шефа. Она на мгновение приспустила с плеча платье. − Этого достаточно? − Спасибо, мэм, вполне. Проходите. − Спасибо. Ребята, я вас там подожду. Доусон замялся, нервно оглянувшись на Давенпорта. Тот сделал вид, будто ему неинтересно. − Я гражданин Дании. Постоянно прописан в Эльсиноре. Что значит – «в Финляндии»? Это ж не Гельсингфорс какой-нибудь, это старый честный Хельсингёр, в Зеландии. В датской Зеландии, а не… улавливаете разницу. Нет? Ну, я просто не знаю, как вам еще... Род занятий… − лицо его сделалось тоскливым. − Принц я там. − Ммммать, − сказал Давенпорт. Принц развернулся к нему и убил взглядом. − А каково мне было по пять раз на дню слушать, что Кит играл лучше? Гамлета наконец пропустили, на той стороне он присоединился к ожидающей миледи. Оба скалились и собирались насладиться тем, как будет проходить процедуру их тиран и мучитель. − Я, − сказал Давенпорт, заранее готовясь к мучительному объяснению, − автор пьес Шекспира. Многочисленные Лиз и Бет за его спиной издали скандализированное «о!» − Вы утверждаете, что вы − Шекспир? − уточнил чиновник. − Вы же понимаете, сэр, что авторов тут нет, только персонажи. Если вы автор, вы должны проходить зеленым коридором! Или вы Шекспир из исторического романа? − Я не Шекспир, − возразил Давенпорт. − Шекспиру нет необходимости доказывать, что он Шекспир. Шекспир идет зеленым коридором. Я гипотетическая фигура, условно называемая «автором пьес Шекспира». Чиновник перегнулся через стойку, его глаза блеснули почти сладострастно. − Но кто вы, сэр?! − Я не могу вам сказать. Я сам не знаю. Я не Пембрук, не леди Пембрук… последнее я даже могу доказать… не Рэтленд, не Бэкон, не Сидни и не Марло, и даже не Ее Величество… – Прошу вас, мэм, Ваши Величества, сохраняйте спокойствие! – вставил чиновник, обращаясь к толпе литературных «Лиз» и «Бесс». – Это только форма речи. …потому что я не могу это документально доказать. Да и хрена ли! Это Рэтленд пусть доказывает, что он – я, а мне нет никакого достоинства в том, чтобы оказаться каким-то там Рэтлендом… да кто он такой, этот Рэтленд?! Я же творение так называемого «коллективного бессознательного», можете считать меня фольклорным персонажем. Или даже эпическим. «Тот самый автор». – Послушайте, любезный, – окликнула его королева, – а это не слишком большая честь для вас – упоминать свое имя рядом с нашим – и предполагать, будто вы имеете право пользоваться нашим вместо своего? – Мадам, мадам, – вскричал чиновник, – будьте, пожалуйста, терпимы. Время, хоть оно и не ощутимо в зазеркалье, выкидывает с материалом диковинные штуки. Боюсь, если поставить вопрос на голосование, большинство сочтет, что это для вас честь – предположение, будто под именем этого голодранца могло скрываться ваше божественное перо! − Мы будем жаловаться, - пригрозили королевы. − Вам отрубят голову. - Это ваше право, мэм однако... если бы вы знали, сколько не нагулявшихся цезарей прошло сегодня через этот чек-пойнт! Он снова обернулся к Давенпорту. − Сударь, милорд, мэтр… как мы можем пропустить вас с такими неопределенными данными?.. − Все, что у меня есть − это рукописи. Вот, − Давенпорт распахнул саквояж и встряхнул пачкой бумаг. − С моими пометками и правками. Можете провести графологическую экспертизу. − Проходите, − чиновник мотнул головой. − Мы побеседовали бы с вами плотнее, но у нас экстремальная ситуация, и мы не можем задерживать очередь. В конце концов, даже если вы не тот, за кого себя выдаете… − он подумал, затем продолжил, − беда от вашего пребывания в зазеркалье едва ли сравнима с тем, что тут начнется, если мы не успеем эвакуировать всех. Давенпорт поспешно запихнул рукописи в саквояж и почти бегом пересек вожделенную черту. Там его ждали, и пришло время расстаться. − Ну, − неловко сказал «Доусон», − будете у нас в Эльсиноре − заезжайте. Поставим что-нибудь. * * * Себя не помня, Сьюзен добралась до кирпичного дома на Гарвард-авеню. Она заплатила индусу и забыла взять сдачу, что само по себе свидетельствовало о ее расстройстве: обычно она не платила сверх счетчика. Водитель донес до дверей ее чемоданчик и нажал кнопку звонка. Он покосился было на Бастера, но, видимо, морда мопса показалась ему недружелюбной, и он предоставил хозяйке самой извлекать из машины ее ненаглядную пусечку. Консьержка пустила Сьюзен в лифт, а наверху дверь открыла перепуганная девушка в домашнем халатике. Обе смутились. − Я, вероятно, ошиблась адресом, − сказала старшая из дам. − Мой племянник дал мне этот адрес, если мне понадобится найти его срочно. В доказательство она протянула бумажку, уже изрядно помятую, и хозяйка нерешительно отодвинулась назад, в прихожую. Сьюзен поспешила развить преимущество и переступила порог. Похоже, эта девица была из тех, на кого кто угодно может эффективно надавить и добиться своего. Хорошенькая, но полноватая на взгляд Сьюзен. В комнате царил разгром, посреди всего громоздился удобный чемоданчик на колесиках. − Меня зовут Марша. А Питера сейчас нет, − промямлила девушка. − Он в театре. А я собиралась… Сью охнула и опустилась на ближайший стул. − Театр горит, − выговорила она. − Мне даже ехать пришлось вокруг, там ад творится. Опущенный на пол Бастер обнюхал чемодан и забрался в него. Никто не обратил на него внимания, потому что Марша, точно так же внезапно обессилев, опустилась на край кровати. − А… а Питер? − спросила она. Скажите мне, что с ним ничего не случилось. Ну то есть ничего плохого, потому что… потому что, кажется, мы обе слишком хорошо его знаем. Ну то есть это Марша знает его хорошо, а Сьюзен знала отца, который был в точности такой же. Ах нет, рядом с этим отец − просто мальчик со скрипочкой! − Дайте мне воды, − попросила Сьюзен. Марша немедленно унеслась на кухню и вернулась с хрустальным бокалом. Когда Сьюзен оказалась способна сосредоточиться на чем-то кроме собственных стучащих о край бокала зубов, она мельком подумала, что девочка не так проста. Смотри-ка, что первым подвернулось ей под руку. И ободок позолочен. И еще этот звук, непрестанно полирующий ей мозги изнутри. И что, если Питер… ну, словом, если с ним что-то случилось, ей так и жить с этим назойливым ноем до скончания века? Оно очень быстро наступит, это скончание, потому что Сьюзен уже была готова прекратить это любой ценой! − Простите, − сказала она. − У меня все родные погибли в катастрофе. Я… это нервное. Марша округлила глаза и ротик. − А вы правда Питеру тетя? Простите, но я впервые вижу кого-то из его близких, хотя он говорил, что много… и братьев, и кузены еще есть. − Родная сестра его отца, − устало подтвердила Сьюзен. В это время из ванной донесся грохот и сдержанное ругательство. Сьюзен подпрыгнула на месте. Бастер залаял. Марша кинулась в ванную, гостья последовала за ней, и некоторое время перепачканного Питера Найта обнимали в четыре руки − он не слишком отбивался! − и в две глотки учили жить. − Любимый, что, если однажды меня рядом с тобой просто не окажется?! Прядь надо лбом стала белой и мелко завилась от жара. − О, Марша, в самом деле хорошо, что тебя сегодня там не было. Здравствуйте, тетя. Сьюзен взяла себя в руки. − Ты тоже слышишь это? Он кивнул. − Хорошо, что вы меня застали. Простите, что заставил слушать этот кошмар, − он коснулся виска, − так долго. Я, сказать по правде, не знал, что вы тоже слышите, я самонадеянно думал, что зовут меня. Но сначала я не мог бросить Давенпорта, для которого это было больше, чем жизнь и смерть… Марша смотрела поочередно то на одну, то на другого. − …а потом, ну… я не мог уйти, ничего не сказав. В семейной истории такие вещи случались, − они опять понимают друг друга, − и я уже знаю, что этого следует избегать. К тому же Марша могла подумать, что я… в общем, какую-нибудь гнусность. Мадам… тетя, вы хотите, чтобы Рог замолчал − я вас понимаю! − или вы решили идти со мной? − Я пойду с тобой, − Сью усмехнулась. − Я не знаю, почему трубит Великий Рог, но еще неизвестно, кто Королевству нужнее, ты или я. Коннетабль Королевства склонил белобрысую голову и − о чудо! − его гордыня промолчала. − Марша, − сказал он. − тебе нужно пойти со мной. Здесь небезопасно, и, боюсь, по моей вине. Я уже навел сюда какую-то полуночную гадость, а сегодняшнее происшествие в театре ничуть меня не утешает. Кто-то где-то знает, что ты мне дорога: это непременно будет использовано как оружие. Я отведу тебя в самое безопасное место в мире и буду защищать, сколько хватит моей жизни. Пойдешь? − Пойду, − решительно сказала Марша. − Отлично, − Найт протянул руку к зеркалу, и та прошла насквозь. Открыто. − Подай-ка мне… там, под ванной… − Я знаю, − Марша сноровисто вытянула его вещички и подала. Узел ахнул в темную зеркальную пасть так беспрепятственно, будто ладонь Найта в проеме гарантировала проход всем. А наверняка так и было. Сьюзен, извинившись, сбегала в комнату и вернулась, неся перед собой Бастера на вытянутых руках. Она держала его под мышки, и пальцы ее не сходились на круглом животике мопса. Питер с сомнением посмотрел на жирную моську. − Мне не на кого его оставить. Бастер отправился в зеркало и остановился там, ожидаючи глядя на хозяйку. Питер галантно подсадил тетю, потом легко вспрыгнул на раму сам и протянул руку Марше. Зеркало закрылось за его спиной, и в том мире, где они оказались, остались только дорога под ногами и луна над головой. * * * Питер еще излучал нервную вибрацию, которая была ему, похоже, свойственна, и более того − делала его настоящим, именно тем, чем он был. После пожара и вследствие того, что ему пришлось быстро бежать и принимать ответственные решения, адреналин бушевал в его крови: особенно Марша почувствовала это, когда он втянул ее в зеркало, и они замерли, обнявшись, на пороге своего приключения. В которое она, Марша, ринулась, очертя голову, в тапочках и халатике, под которым, сказать по правде, ничего не... − Кгхм, − кашлянул Бастер и испортил песню. На него посмотрели, но он уже отвернулся, как ни в чем не бывало, и устремился вдаль по дорожке, выложенной брусчаткой и отражавшей лунный свет. Время от времени он нюхал дорожку или воздух, и оборачивался, словно намекая. − Я не знаю дороги, − сказала Сьюзен. Все вокруг выглядело вполне одинаковым: серебристо-серым, слегка мерцающим под луной. Из звуков только их собственное дыхание и шаги. − Мы вышли оттуда. Питер махнул рукой в сторону, где за ними закрылось зеркало, оставив только крохотный мерцающий прямоугольник: не поймешь, что за ним, пока не подойдешь вплотную. − Значит, выбора у нас нет, − он с некоторым сомнением покосился на Маршу. − Идем в другую сторону, и должен предупредить, что идти, возможно, придется долго. Сьюзен выдохнула ртом и посмотрела на спутников сквозь клубы пара. − Ты это имеешь в виду? − она была одета теплее всех. Он уже надел свою кожаную безрукавку, перетянул ее поясом, а на пояс пристроил меч. В комплекте с кроссовками и джинсами это выглядело забавно, но сам племянник, похоже, никакой неловкости не испытывал. Тетя подумала, что ему, наверное, не привыкать так разгуливать по Зазеркалью. − И это тоже. Здесь неважно с едой. Бастер обернулся: − Мне не нравится, как ты на меня смотришь, − сказал он. Пауза. − А сейчас мне это нравится еще меньше, − добавил пес, сел и демонстративно почесался. − Я слегка разочарован, − ответил Питер, метя в тон. − Там, откуда я родом, если ты не разговариваешь − значит, тебя можно есть. Говорящих есть нельзя, таковы правила. Как я должен на тебя смотреть, если теперь я не могу на тебя рассчитывать? Я имею в виду − на самый крайний случай. − На самый крайний случай я могу и зубами вцепиться в… ну, докуда допрыгну. А на не самый крайний сначала свой ремень съешь. Тем паче, я тут единственный, кто знает, куда идти. Три обращенных к Бастеру лица выразили живейший интерес. Псина снова почесалась, выдерживая демонстративную паузу. − По дороге, мощеной желтым кирпичом, вестимо. Она всегда выводит домой. − Ах вот ты кто! − воскликнула Марша. − Но ты же не… − Не мопс? Да, там я был скотч-терьер. − Дорога, мощеная желтым кирпичом, ведет, во-первых, к тебе домой. А зачем нам было лезть в зеркало, чтобы попасть в Канзас? − А во-вторых, − добавила Сьюзен, испытывавшая во время этой перебранки сильнейшее дежа вю, − дорога из желтого кирпича идет зигзагом с заходом в самые опасные места. Если есть кратчайший путь в Королевство, я хочу идти им. Кстати… звук исчез! Ты тоже слышишь?.. То есть − не слышишь? Питер кивнул. − Тут всегда так. Все внешнее по отношению к Зазеркалью не имеет тут власти. Время, которое мы проведем тут, там никак не отразится. Мы устанем, проголодаемся, собьем ноги… − он посмотрел на прелестные ножки Марши в тапочках без задников, и с усилием вернулся к прежней мысли, − но туда вылетим в то же самое мгновение. − У меня есть скрытые резервы, − пискнула Марша. − Не сомневаюсь, − пробормотал Питер Найт. − Ох и многого же я о тебе, любимая… − Вот пешком бы, конечно, не хотелось. Я тоже голосую за кратчайший путь. * * * Вышло и вправду долго. Сьюзен, правда, помнила, что и в предыдущее царствование они точно так же долгими часами плелись неведомо куда, в глубине души надеясь, что брат знает дорогу. Жарко, холодно, ни поесть, ни поспать. Тогда по ним еще и стреляли! Другое дело, что теперь она была склонна относиться к этому более снисходительно. Опять же и дорога стлалась под ногами, а идти по дороге − это совсем не то, что лезть по лесу напролом, руководствуясь одним лишь чувством направления и сторонами света. Тут и не было сторон. То лес непроглядной стеной подступал к самой дороге, то сама дорога вздымалась вверх и отзывалась под ногами то гулкой медью, то звонким серебром, а что можно было обозреть сверху в неверном свете − походило на бескрайний темный город, полный причудливых руин, рассеченный на части то ли дорогами, то ли каналами, полными светло-серой пыли. Время от времени падающие метеоры вспарывали небесную твердь. Мерилом путешествия была одна лишь усталость. И еще Сьюзен подозревала, что скоро захочет есть. А Бастер, кажется, уже захотел. Непохоже, чтобы тут были рестораны. Кое-где в дорогу вливались боковые тропы. Питер, глянув на одни, презрительно говорил «нам не туда», другие рассматривал внимательно и предлагал срезать. Женщинам оставалось только гадать, сколько они выиграли, и выиграли ли вообще: путь по закоулкам был столь же бесконечен и так же не имел ориентиров. − Будете оглядываться, − предупредил Найт, − останавливайтесь, не делайте даже шагу не глядючи. Попадаются очень ненадежные… переводы. Погибнуть здесь можно точно так же, как в любом другом месте. − Где это мы? − спросила Сьюзен. Они как раз стояли в самой высокой точке полого вздымающегося арочного моста. Внизу отблескивало смолью: то ли море, то ли опрокинутое небо, а может просто очень широкая река. − Первобытный хаос, − ответила ей Марша. − Непридуманные миры. Межстраничье. Незаполненные промежутки уже созданных миров. Как космос между планетами, если вы понимаете, о чем я. − И что… ходит тут кто-нибудь, кроме нас? − Такие как я, − сказал Питер. − И лучше нам расходиться подобру-поздорову. − А нельзя выскочить куда-нибудь перекусить? − практично поинтересовался Бастер. − Если мы там, где «ничего не придумано», то собачьих консервов тут наверняка нет. И кроликов… Судя по продолжительному молчанию, Питер более чем серьезно обдумал это предложение. − Лучше тебе со здешними кроликами не встречаться, − наконец сказал он. − Сожрут. Тех, кого можно сожрать, на этих путях сжирают сразу. Потом, когда в узком месте встречаются два крутых, мы выясняем, кто на этот раз играет за команду еды. − Давай, сейчас это вы будете? − неожиданно предложило Найту нечто, степенно выползающее с обратной стороны моста. − Трое из вас выглядят вполне аппетитно. Я имею в виду − тетка-то старая. Сьюзен хотела возмутиться, но это прозвучало бы, во-первых, комично, а во-вторых? у этой твари жвала были − вооо! − как сказал бы братец Эдмунд, и еще бы руками показал. Длинное сегментированное тело на ножках-присосках понемногу выбиралось на их сторону. Под ее весом дорога-мост вибрировала и опасно выгибалась. Роскошный гусеничный мех отливал голубизной, и глаза на стебельках были… какими-то нехорошими. Подростков с такими пустыми, смотрящими сквозь тебя глазами как-то сразу стало много на улицах после фестиваля в Вудстоке − Сьюзен избегала их по возможности. Может, они и раньше где-то… как это?.. тусовались, однако именно сейчас у них в одночасье появилась объединяющая идеология и то, что они называли своим правом. Некоторые могли убить за пару долларов в сумочке. Грубо говоря, тварь была до синевы укурена. Со звуком, сильно напоминавшим обреченный вздох, племянник потянул меч из ножен. Гусеница поднялась над ним на «свечку». На ней, вдобавок, была каска того фасона, что еще недавно всю Европу бросал в дрожь. − Отойдите назад, − велел Найт. − Дайте мне место. Ты, прими бой или ползи прочь с дороги и наглость свою прихвати. Она не того сорта, чтобы ее приличным путникам демонстрировать. – Де-монстрировать? – Гусеница, казалось, была оскорблена употребленным глаголом. – То есть обезмонстривать? Нашего брата зачищать! За тобой много братвы, Падающая Звезда, Истребитель чудовищ, на тебе много нашей крови. Думал, я не узнаю тебя? Гусеница не была медлительна. К тому же она была огромна и щетинилась ворсом, как пиками. Сьюзен разглядела на ее шее нечто вроде ошейника с шипами, и пожалела, что при ней нет лука, или на худой конец − браунинга. Хотя идти на эту тварь с браунингом было примерно так же храбро, как на слона. Марша как могла более буквально исполнила распоряжение отойти назад. Личико у нее было белым, а глазки − круглыми. И ротик приоткрылся. И что находят в таких дурехах мужчины героического склада? Судя по всему, племянник мог похвастать опытом обращения с драконами. Масса взбесившейся плоти, в эпицентре которой он оказался, предоставляла ему множество точек для поражения. К тому же Питер был голоден и раздражен: они с Бастером всю дорогу лаялись, и ему казалось, что женщины тоже начинают терять терпение. Потому все разрешилось быстро. − Ну вот, была ты Голубая Гусеница, а стала колбаса в нарезке, − сказал он, закончив и вытирая меч о клочковатый мех. − Эта штука мне сразу не понравилась. Не сочтите меня гомофобом, конечно… Никто не видел, тут батон не проползал? – Она разговаривала, – прозрачно намекнул Бастер. – Мало ли кто разговаривает, – еще более прозрачно парировал Питер. − Я не буду ее есть, − предупредила Марша. − Она сырая, и потом неизвестно, что она курила! − Я пошутил. Может, пойдем дальше? − Если до кафешки в ближайшем Зеркале, то я за, − Бастер вильнул задней частью корпуса. – А что? В МакДональдсах есть большие зеркала: вам даже не придется выходить. Если ты подержишь его открытым для меня, я схвачу биг-мак… – …хот-дог. Хотя я предпочел бы другую часть собаки. Бастер обиделся и заткнулся. Оскорбление было ужасным. – Мы далеко зашли, – сказал Питер, стремясь закрепить преимущество. – Отсюда до Королевства, где бы оно ни было, ближе, чем до любой реальности, где есть бутерброды. − Эй вы, куда бы вы ни направлялись – не торопитесь. Все четверо обернулись. Пока Гусеница занимала их спереди, сзади их настиг вооруженный отряд иных тварей, и выглядели эти твари престранно. И недружелюбно. * * * Их было около двадцати: все в вороненой броне, местами помятой, и такой же броней были одеты их кони, и кони столь же мало походили на лошадей, как их наездники – на людей. В щели сочленений доспехов виднелись клочья шерсти или помятые перья. Маски шлемов тоже были птичьи и звериные, но вы не знаете таких зверей. Все в них казалось неправильным. – Мы мирные путники, – сказал Питер. – Следуем своей дорогой, не встревая в чуждые нам распри, и по мере сил защищаем свою жизнь. При этом за его спиной весьма впечатляюще громоздились останки гусеницы. – Приказом Короля я патрулирую эту дорогу, – ответил на это начальник разъезда. – Я не могу своим правом решать, кому предоставить право прохода по Межстраничью. Вы можете оказаться шпионами наших врагов, даже если… – он бросил на Гусеницу выразительный взгляд, – сделали то, что я и сам бы с удовольствием… Когда начинаются войны, гопота борзеет. – Я не враг вашего Короля, – возразил Питер, – покуда он не посягает на то, что я поклялся защищать. Бастер припал к земле и зарычал, стараясь казаться страшным. – Буду рад, если кто-то выше меня рангом, переговорив с тобой, рыцарь, подтвердит твои слова. Ничего личного. Если вы проследуете с нами добровольно, с твоими спутницами станут обращаться со всей куртуазностью. Питер бросил нерешительный взгляд на тетку. Та чуть заметно пожала плечами в ответ. Пока они вели разговор, вокруг поднялся дремучий непролазный лес, сплелся ветвями, как за руки взялся, а под ветвями мерцали искорки, похожие на белые цветы. Они были живыми, и интересовались, чем тут закончится дело. – Простите, капитан, – неожиданно сказала Марша, – знаете ли вы генерала Пако-Парра? Командир разъезда наклонил клювастую голову. – Генерал Пако-Парр дал мне меч и мечом этим посвятил меня в рыцари за заслуги. Но имя Пако-Парра известно многим, и одно то, что вы знаете его… – Я ссылаюсь не на вашего начальника, капитан. Я хочу сказать, что если вы сопроводите нас в нашем путешествии и доставите… эээ… куда мы скажем, генерал Пако-Парр поблагодарит вас от имени Короля. Халатик и тапочки, конечно, портили впечатление, но Марша старалась держаться величественно и уверенно, как Одиль. По крайней мере пауза воцарилась впечатляющая. – Царевна, – сказал командир, – я слышал, что вы должны вернуться, однако вас ждали не этим путем. Мы полагали, что Таможня вернет вас со всеми привилегиями, подобающими статусу. Уверен, Король захочет разобраться с этим. – Непростая у тебя девушка, племянник, – вполголоса заметила Сьюзен. – Я не спрашиваю, – буркнул Питер. – Это… ну, что-то вроде лояльности. Все, что она захочет, она расскажет. И потом, понимаете, в таких делах откровенностью платят за откровенность, а мои секреты не все – мои. – Таможня тут ни при чем, я здесь по моему собственному желанию. – Эй! Освободите двух коней для спутников царевны. Мадам, окажете ли вы мне честь поехать на крупе моего коня? – Смотря куда вы его направите, капитан. Если Король не отдал особого приказа, я свободна и вправе следовать куда захочу. – Но обстоятельства… – Вы знаете, кто я, капитан... – Элиси, мэм. Он пошатнулся в седле, те, кто его окружал, не справились со своими животными и рассеялись, некоторое время в группе царил беспорядок. Посреди суеты и криков, которыми всадники успокаивали коней, командир Элиси соскользнул под копыта и остался там лежать. Грудь его пробило ледяное острие: не помешали и доспехи. На тропе стояла женщина в кольчужном платье: руки ее были обнажены. В одной руке она держала меч, в другой – жезл с ледяным навершием. Белокурые волосы жили, кажется, собственной жизнью, струясь вокруг головы, словно она стояла в неспокойной воде. – Капитан Элиси собирался принять неверное решение. Слушайте меня, солдаты Короля-Ворона, потому что сейчас я стою рядом с Королем, и у нас одно слово на двоих. Девушка поедет с нами к Королю. Кто владеет ею – держит в руках королевское сердце: я не шучу. Остальных убейте. * * * – Здесь больше никто не умрет! Уж на что был поставлен приказывать ледяной голос Мертвой Ведьмы, но тот, кто осмелился ей перечить, тоже не привык, чтобы ему противились. Солдаты Короля-Ворона казались застигнутыми врасплох: их командир был убит, а самих их разыгрывали в орла или решку. Белые брови Мертвой Ведьмы удивленно поднялись. – Вы? – только и сказала она. Местность вокруг постоянно менялась, поэтому трудно было сказать, откуда возникли эти трое. Чуть мерцающие по контуру, будто обведенные серебряным карандашом. Сьюзен отступила назад, зажимая рот обеими руками. В центре стоял высокий молодой парень с мечом в руке: он и приказал Ведьме. Молоденькая круглолицая девушка держалась за его локоть: явно привычно используя его как опору и защиту. Справа, чуть поодаль, стоял черноволосый юноша: если остальные сияли в лунном свете Межстраничья так, будто самим этим светом и были порождены, то на его лице тени лежали резко, словно рисуя его черным и белым. В их строю – а они стояли так, будто и были строем! – зияла брешь. – Сколько раз ты будешь вставать меж мною и моей добычей, прекрасный юный король? – Ведьма произнесла это почти нежно. – Всякий раз, – ответил высокий. – И дело в тебе, а не в твоей добыче. – Даже невзирая на то, что против меня ты, прямо скажем, слабоват? – А зачем на это взирать? – удивился король. – Я ж не один. Ледяная стрела сорвалась с навершия жезла, но черноволосый юноша отбил ее мечом прямо перед грудью брата. Король и бровью не повел. – Одного не понимаю, – сказала Ведьма с холодным смешком. – Вы здесь в Межстраничье в таком же положении, что и я. Вам точно так же написали смерть, – и та же рука, заметьте! – и бессмысленность ее не скрыть никакими засахаренными пилюлями. Вы точно так же обречены на блуждания по этим дорогам и вечные унылые разговоры про жизнь, в которую вы можете заглядывать через зеркало. Права выхода ведь нет? Почему бы нам не сыграть на одной стороне? Я, сказать по правде, когда-то испытала восхитительное чувство, держа меч на твоем беззащитном горле, король. – Мы стали с тех пор сильнее. Мы что-нибудь придумаем без твоей помощи. – Ты не сам Лев, ты только Львенок. И вас только трое. – Нет! – воскликнула Сьюзен и, протолкавшись между Найтом и Маршей, заняла свое место в том строю. Серебристая троица изумленно воззрилась на нее. – Сью? – неуверенно спросила Люси. – Ты настоящая Сью, я имею в виду – живая?! Да. И старая, как МакГриди. Сьюзен была готова ответить на этот риторический вопрос взрывом рыданий, но Ведьма подала сигнал к атаке, и стало не до того. – Эй, малый, – окликнул Найта молодой король, – эта штука у тебя на поясе для красоты? Эд, отводи женщин с дороги, мы прикроем. Делай, как я! И они плечом к плечу встретили вражескую лавину. * * * Поскольку время, проведенное в Межстраничье, не учитывается нигде, оно делает, что хочет. Невозможно в точности сказать, долгой или короткой получилась эта битва. Лес расступался перед Эдмундом: то ли по доброй воле, то ли напуганный клинками в руках обоерукого мечника. Люси тащила Сьюзен за рукав, сзади мерно шлепали тапочки Марши, достаточно здравомыслящей, чтобы без лишних вопросов исполнять приказы. Почему-то Сьюзен казалось, что девушка тоже не была бы рада оказаться во власти Мертвой Ведьмы. В мгновение ока решившись следовать за Найтом куда бы то ни было – халатик и тапочки играли в этом решении какую-то очень важную роль! – она этой линии и держалась. У племянника хорошая девушка. Еще неизвестно, достоин ли ее племянник. Из-за спины доносились звуки битвы: бряцание стали, торжествующие крики и что-то среднее между ржанием и кашлем – видимо, так подбадривали себя верховые животные. Бастер, решивший, что в данной ситуации место его рядом с хозяйкой, а не среди воинов, сосредоточенно улепетывал в указанном направлении. Пару раз Сьюзен показалось, что она видела промелькнувший за кустами силуэт Великого Льва, но был ли он там на самом деле, и держал ли их сторону – лучше было бы спросить у Люси. Сама Сью всегда проходила у Аслана за нелюбимую дочь и видела его последней. – Эти двое там сзади, по-моему, совершенно счастливы, – хихикнув, сказала младшая сестра. – Какой забавный паренек, Сью. Где ты его нашла? Он как отражение Питера. – Правильно будет называть его «племянник», Лу. Он сам меня нашел. – Племянник? – Лу сделала круглые глаза и, кажется, притормозила. – Из… Королевства?! А который? Уолтер, Эдмунд, Адам, Ди… – Из этих никоторый. Это наш младшенький, Лу. Сказать по правде, его и одного как шестеро. Он родился после того, как мы ушли… как нас выбросили оттуда. В самом деле, поглощенная своими переживаниями, Сьюзен как-то упустила из виду, кто именно сдерживает за их спинами натиск воинов Короля-Ворона и Мертвой Ведьмы. Что они наконец встретились и встретились именно так. – Бедная Арахна, – сказала Люси. – И бедная Анук Илэйн. Мы теперь… как это?.. звезды предыдущего сезона? – Эти слезы уже пролиты, – ответила Сьюзен. – В Королевстве кипит жизнь, и Королевству приходится несладко. Мы с Найтом вызваны звуком Великого Рога. Воображение нарисовало ей холмистую равнину, небо, тронутое то ли рассветом, то ли закатом, и молодого короля, хмурого и с заботой на челе. Король трубил в рог, призывая на помощь всех, кого это касается. Вот наша цель: все остальное – это только чувства, которые мы испытываем по дороге. – Он славный, – сказала Сьюзен, имея в виду Найта. – Беда в том, что он, кажется, в курсе. Эдмунд впереди притормозил и сделал знак остановиться: они зашли достаточно далеко, и следовало подождать боевой арьергард. – Расскажите лучше о вас. Что это за место, и что за… состояние? После того, как вас похоронили, я не думала встретить вас снова. Как вы тут? Или, – это прозвучало с робкой, совершенно детской надеждой, – вы не умерли? – Видишь ли, Сью, – сказал Эдмунд, убирая мечи в ножны, – для того, чтобы разобраться в этом вопросе, нам пришлось выяснить, что мы есть. Он действительно затолкал нас под поезд и все такое прочее, и в тех гробах, над которыми ты плакала в церкви, действительно были мы. Но мы не люди. Погоди. В этом наш выигрыш. Мы персонажи, которым написали смерть. Ты – персонаж, которого оставили в живых. – Как в лицо плюнули. – Не без того, согласен. Но вот понимаешь, в чем засада?.. в которую попали не мы, – Эд усмехнулся. – Автор, отец наш во литературе, может нас создать. Но убить нас ему не под силу. Мы остаемся, хоть он тыщу страниц испиши словом «смерть» и подробностями. Мы не исчезаем ни с поставленной точкой, ни с закрытой обложкой. И Боромир, и д’Артаньян, и Ян Вэнь Ли – здесь, в Межстраничье, можно встретить любого. И, как ты понимаешь, не только хороших. Сейчас какой только нечисти ни понапишут, превосходя друг дружку, знай только меси ее. Видишь ли, Сью, это что-то великое и философское, не того уровня идея вообще, чтобы ее мог внятно выразить персонаж вроде меня… – Не скромничай, Эд, ты задумывался автором как самый умный из нас, – поддела брата Люси. – Недавно мы встретили братьев Львиное Сердце, провели с ними ночь у костра. Хорошие ребятишки, но как бы сказать… – На всю голову больные, – подтвердил Эдмунд без тени сочувствия. – То, что мы вмешались, это входит в некий договор. Боромир бы тоже вмешался, окажись он здесь вместо нас. – И все же что-то вас здесь удерживает? Потому что я не представляю себе, чтобы вы имели возможность вернуться в Англию или в Королевство – и не воспользовались ею. Что имеет в виду эта злыдня, говоря: «без права выхода»? – У нас тут очень много времени, Сью, – сказала сестра. – Понимаешь, время в Межстраничье ничего не значит и нигде не учитывается. Поэтому мы не знаем, век прошел, или день. Не скрою, для нас было шоком увидеть тебя взрослой. – Наш автор умер в шестьдесят четвертом, – сказал Эд. – Смерть автора освобождает нас от обязанности держаться в предписанных рамках. Мы становимся несговорчивыми. Дело доходит до «я этого не говорил» и даже «не так все было». – Я почти слышу этот голос, – согласилась старшая. – Я почти вижу, как это было сказано. – Мы, видишь, не остались в раю. – Так решил Питер, – хихикнула Люси. – Потому что это он у нас целеполагающая сила. А ты была сила сдерживающая. Ах да, ты и не знаешь, что все это было затеяно и подстроено, чтобы написать про рай. – Зачем мне про него знать, если ни вас, ни меня там теперь нет? Эдмунд согласно кивнул. – Я знал, что ты поймешь. Что же касается права выхода… мы пока не разобрались, как это работает. Есть некая Таможня, но она контролирует туристические пути, все перемещения через нее в обе стороны фиксированы. Есть также немногие, кто в состоянии попадать в Межстраничье зазеркальными путями: обычно это фигуры силы вроде Короля-Ворона, способные установить на местных дорогах свои правила, или нелегалы, шастающие здесь на свой страх и риск. Ведьма заручилась его поддержкой не просто так, а ты говоришь, что трубит Великий Рог… Значит, приведен в действие некий замысел, и он направлен против Королевства. – Меня пытались убить, – вспомнила Сьюзен. – Против нас и Королевства, – внес поправку Эд. – И Ведьма во всем этом по уши. Невзирая на то, что она мертва, она мстит нам, невзирая на то, что мы... некоторым образом… ну, это самое. * * * Они исчезли так же внезапно, как появились, и Сьюзен была разочарована. Она, признаться, рассчитывала, что сестра и братья пойдут в Королевство с ними вместе, как всегда в трудные времена, и все снова станет хорошо, как в старой доброй сказке. Хотя, конечно, придется потрудиться, побегать и повоевать: но нас же теперь не четверо. Нас же теперь… сколько? Десять племянников и племянниц, и я забыла спросить, сколько подросло азартных помощников в Арченланде! Все изменилось в один момент; кажется, только моргнула, и лес, по которому они бежали, сменился уютной поляной, покато спускающейся к тихому черному озеру. Бастер сел на задницу и заявил, что не сдвинется с места, пока его не покормят. Или вот на ручках – тоже вариант. Никаких ручек! Сьюзен плюхнулась наземь. Она считала себя реалисткой: то есть была особой того сорта, для кого смена правил игры равносильна крушению мировоззрения в целом. Она не поняла, кто это, раздвинув кусты, вышел на поляну: Верховный ли Король или коннетабль Королевства. Отец и сын так похожи. Они даже ровесники. Судя по тому, что он сел наземь рядом с Маршей, а не направился прямо к ней, это был все-таки Найт: потрепанный, но оживленный. Девушка всю дорогу держалась рядом, ни разу ни на что не пожаловавшись, а сейчас сидела на траве, обхватив колени и подняв к луне омытое светом лицо. Именно сейчас Сьюзен поглядела на нее пристальнее, и именно сейчас Марша показалась ей очень красивой и – совершенно волшебным существом. Она, Сьюзен, должна бы сейчас испытывать обновленное чувство потери: однако же нет. Все вокруг было будто приглушено. Не время и не место возвращаться к старым слезам. – Где мы? – спросила она. – Это еще Межстраничье, или уже какой-то Придуманный Мир? Питер огляделся. – Забыл предупредить, – беспечно сказал он. – В Межстраничье случаются разные приключения и встречи. Никогда не знаешь, на кого налетишь. Случается и так, что идешь вроде одной компанией, вроде и глаз друг с дружки не сводишь: а… – …а на выходе половину демоны заели, – съязвил Бастер. – Тетя, – взмолился Найт, – почему вы не завели кошку? Ходила бы налево, рассказывала бы сказки… Сьюзен хотела сказать, что на это и бывший муж ее способен, но решила, что для молодой пары это не тема. – Кошку пришлось бы тащить на руках, – сказала она почти механически, и паршивый мопс посмотрел на коннетабля Королевства с таким выражением, будто одержал победу. – Не люблю собак, – с чувством сказал Найт. – Так о чем я? Ах да, потом каждый рассказывает свою историю путешествия, да такую, что только диву даешься – откуда что взялось, и твои-то глаза где были? Будто каждый своим путем шел. Сейчас вот только рубились бок о бок с таким парнем. Никогда такого мастера не встречал. И все мне кажется, что кого-то он мне… а, ладно, это мое приключение. Сьюзен отвела глаза. Оказалось вдруг, что для рассказа о своем приключении у нее нет места. Не здесь и не сейчас. – Тут тихо, – сказал Найт. – Можно расположиться на отдых. Давайте разведем костер и что-нибудь съедим. – Что-нибудь неговорящее? – уточнил Бастер. – Для тех, кто старается сохранять некие принципы, – строго ответил ему Найт, – безопаснее всего есть рыбу. – Я пойду окунусь, – невпопад заявила Марша. – Ээ… не ходите за мной. Ее не заметили, только Найт согласно кивнул. – У тебя нет ни удочки, ни наживки. – У меня есть меч. И еще у меня есть пара братьев-Бобров, благодаря которым я знаю все о лососе. – Ты тоже устал. – Мадам, – заявил Найт, – не подумайте, что я хвастаю, но я самый крутой в этой части Межстраничья. Я неоднократно оспаривал это звание у других претендентов. Это всякий раз была игра на выбывание. Вы никогда не слышали про Падающую Звезду? * * * Марша шла к воде. Черную поверхность не беспокоила ни малейшая рябь, ничто, кроме лунного света. Тапочки, совершенно убитые, остались где-то в траве позади. Гладь озера влекла ее, Марше казалось, что она не сделает и шага, если не окунется в эти воды. А может, то была магия полной луны. Истерзанный кустарником халатик упал на самой береговой черте; стоило воде коснуться босых ног Марши, как они тут же преобразились. Истинный Облик завладевал ею независимо от ее воли, хотя едва ли вопреки ее желанию. Вода возвращала ей силы. Марша легла на воду и поплыла: сначала разогнавшись несколькими сильными гребками, а потом забросив на спину короткие сизые лапы с перепонками и руля хвостом. Убедившись, что превращение завершено, она осмелилась выплыть из камышей на чистую воду. В нескольких десятках метров дальше по берегу Питер выжидал своего лосося. Оставив на берегу кроссовки и кожаную безрукавку, он зашел в воду почти по пояс и держал меч на уровне плеча: левой рукой за рукоять, как музыкант держал бы скрипку за гриф, а пальцами правой направлял острие. Меч поблескивал, как будто сам по себе приманка. Крупная рыба смотрит из-под воды, и блеск меча так же притягивает ее, как притягивает меч серебристый блеск ее чешуи. Марша в истинном ее воплощении знала, как искажает цель толща воды: пожалуй, это и к лучшему, что любимый ищет крупную рыбу. В тот же момент последовал удар, шумный всплеск и короткая яростная борьба Питера с рыбой в пол-него размером. Не лосось, а щука: зеленая пятнистая хищница с пастью, полной зубов. Смертельный враг не только для мелкой рыбешки, но и для всякой птицы, осмеливающейся кормиться на воде. Питер управился с нею быстро, но Марша все равно предпочла прикрыть глаза белым крылом, как рукавом, потому что это слишком походило на казнь, а казнь – зрелище не для царевен. И лишь потом приблизилась. Она, в общем, была в курсе, что выглядит царственно, как фрегат под парусами. – Ведешься на рыбу, чудо-птица? – спросил Найт. – Извини, дружище, покорми себя сам: моя добыча для тебя великовата. Марша клекотнула в притворном возмущении, встала на хвост и забила крыльями по воде; Питер зажмурился и даже рукой заслонил лицо, ослепнув от брызг. Не удовлетворившись произведенным эффектом, Марша нырнула, схватила клювом упругое серебристое тело – шустрой мелочи в придонных слоях было тут полно! – выдернула рыбу из воды, подбросила ее в воздух, словно желала привлечь к себе внимание и показать, как надо, поймала и заглотила добычу на лету. Там, где есть вода и рыба, я не обуза, милый. Лунный свет веселил Маршу, провоцируя ее на игры на воде. Она подплыла вплотную: Найт растеряно взглянул на безголовую рыбу в своих руках, а расшалившаяся лебедь теснила его грудью, и замерла, прильнув шея к шее, вплотную, и пристроив голову к нему на плечо, зарывшись клювом в завитки волос. Чувствительно дернула, будто с намеком. – Эээ… Марша?! – глухо и вопросительно прозвучало из-под крыла, белого, как метель. Упитанная баловница тем временем отклевала и выплюнула пуговицу с ковбойки. Посмотрела веселым круглым глазом. – Кажется, не стоило мне тогда шутить насчет телки Эдмунда, – вздохнул любимый. – Царевна-лебедь, значит? С ума сойти. Братья узнают − проходу не дадут. В камышах квакнули. Возлюбленный в крылатых объятиях вздрогнул всем телом, осознав, что могло быть хуже. – Марша, – прошептал Найт, и сердечко Марши замерло – так безнадежно это прозвучало, – а не могла бы ты превратиться обратно, хотя бы частично? Потому что мысли мои, если честно… прямо сейчас текут в направлении птичьей ножки. И выразительно сглотнул. И был весьма неигриво ущипнут за ухо. Однако Марша подалась назад, и с мелководья вышла на берег, ступая уже человеческими ногами и запахнувшись в крылья, как в меховое манто. Истинный царственный облик более чем впечатляет во всем, но вот походка… не получается. Ну и речевой аппарат лебедя, эти прекрасная длинная шея и элегантный клюв, позволяют издавать звуки, способные очаровать разве что своего брата-птицу. – Так лучше? – спросила она, присаживаясь боком на кочку. – Я вся трепещу. Желанна ли я по-прежнему в моем истинном облике? Безголовая щука полетела на берег. Найт выбрался на твердую почву, воткнул в землю меч и осторожно пошел вокруг, не сводя глаз с маршиных белых ног и с плеч, выступающих из пены белых перьев. – Так то было твое собственное перышко? Царевна милостиво кивнула. Ее, по-видимому, разбирал смех: и от ситуации самой по себе, и от того еще, что Найт, будучи практиком, занял поблизости стратегически выгодную позицию и уже нащупал в пене перьев то, чего согласно птичьей анатомии у лебеди быть не может, и, кажется, увлекся. Возлюбленная, а возлюбленная, надо ли тебе так плотно кутаться в крылья-перья? Ночь не так уж холодна. Ну-ка покажи, что у тебя есть. Возлюбленный, ты неисправим. Кхм. И не надо. Тебя, возлюбленный, исправлять – только портить. Только, пожалуйста, давай обойдемся без щекотки, потому что… ой!.. тетя… и собачка! Сьюзен проламывалась через кусты с предупредительным треском, и с криком, что костер прогорит, так и не дождавшись того, что предполагалось бы на нем испечь или зажарить. Марша из роскошной, мерцающей перламутром дивы, возлежащей в ореоле распростертых крыльев, мигом превратилась обратно в испуганную девушку, позабывшую халатик где-то тут на берегу, неподалеку, и было проще сплавать, чем шарить в колючих кустах. Питеру волей-неволей пришлось отвлекать тетю и собачку добытой рыбой. Марша вернулась, когда выпотрошенная щука была водружена на плоский камень посреди угольев, как норманнский конунг на погребальный костер. – Соли нет, – предупредил Найт. – Да я вообще-то не голодна, – бесхитростно призналась царевна. Сьюзен сделала вид, будто ничто ее не касается. * * * Тело Элиси, освобожденное от доспехов, лежало у ног Короля-Ворона. Пако-Парр стоял над ним, глядя в лицо господину снизу вверх и устремив черный коготь на Мертвую Ведьму, что была рядом. − Элиси пал не от руки врага! С когтя разве что молния не рвалась, но Ведьма скучающе смотрела сквозь генерала. − Элиси принял неправильное решение, плоды которого мы пожинаем. Король-Ворон смотрел на обоих сверху и до времени хранил молчание. Его слову надлежало прозвучать последним. − Милорд мой король, − огромный генерал преклонил колено на нижней ступени трона, − как ваш соратник, в верности которого я не давал вам повода усомниться, обращаюсь к вам с мольбой. Если вы желаете войны, на то ваша королевская воля, и я ваша правая рука, и она не дрогнет. Но эта женщина пусть не стоит рядом с вами, и пусть она не делит ваше слово, потому что в ней есть нечто настолько дурное, что хуже самой Тьмы. Король повернул голову к Ведьме и слегка кивнул, подав знак, что желает объяснений. − Элиси вступил в переговоры с врагом, потерял время и позволил противнику удержать важного заложника − вашу дочь, сир. − Я допросил оставшихся в живых в той стычке, − воскликнул Пако-Парр. − Элиси выслушал слово самой царевны и подчинился ему, а слово царевны было против вашего! − Рассмотрим слово царевны как противоречащее интересам Короля-Ворона в предстоящей войне, − мурлыкнула Ведьма. − Царевна не правомочна решать такие вопросы. В результате действий капитана Элиси она теперь в руках врага. − У меня нет сомнения, что вы, мадам, желали бы видеть ее в своих руках. − Пако, − сказал Король-Ворон, − ты забываешься. Генерал мгновенно замолчал и склонил голову. Перья на ней вытерлись и поредели от тяжелого шлема. − Пако, во всем, что касается проступка Элиси, она права. Что же до остальных выдвинутых тобой обвинений… для обсуждения время пока не пришло. Элиси виноват хотя бы тем, что проиграл: таковы правила Тьмы. − Он был мне как сын… Король-Ворон встал и пошел по ступеням вниз: как катится лавина с горы, как туча наползает на небо. − Кто я, Пако? − Вы наш общий отец и создатель, милорд, − отвечал Пако-Парр, прижав подбородок к груди и не поднимая глаз. − Вы бог. − Именно. Бог остановился над генералом так, чтобы тот поверил, что больше никогда не увидит солнца. − Если бы я хотел, чтобы у вас возникали подобные чувства друг к другу, я бы их создал, но Тьме это не нужно. Это трещина в твоих доспехах, Пако. Сила Тьмы в том, что она непроглядна. − Да, милорд. − Если я создал мою правую руку, я сумею по необходимости и отсечь ее. Я прав, Пако? − Совершенно, милорд. − И вырастить себе новую? − Без малейшего затруднения, милорд. Даже лучше, чем была. Король-Ворон милостиво кивнул. − Я рад, что ты это понимаешь. Иди, подготовь войско к выступлению. Я поведу вас. Он кивнул в сторону Мертвой Ведьмы. − Вы правы, нельзя оставить царевну в лапах врага. Холодное дыхание колыхнуло истлевшие знамена. * * * Королевство встречало их факелами и кострами, сплошь усеявшими склон и многократно отраженными в реке, и гулким барабаном. Когда из темных кустов навстречу гостям – или хозяевам? – выступил прекрасный молодой кентавр, у Сьюзен чуть не выпрыгнуло сердце. А еще она вновь слышала Рог: эхо его оставалось тут, в темных лощинах, будто отзвучал он совсем недавно. Звук фанфар и тот не был бы более торжественным, чем отголосок Великого Рога. Кажется, даже Коннетабль Королевства был ошеломлен торжественностью встречи. На зеленую траву Королевства они выступили из зеркала: обернувшись, Сьюзен увидела и сам портал, и двух грифонов, замерших по обеим его сторонам как геральдические изваяния. Это был не барабан. То есть, барабан тоже был, он ухал где-то вдалеке, однако приближающаяся россыпь, которая вскорости стала подобна грому, шла от копыт кавалерийского отряда: половину в нем составляли кентавры, другую половину – люди на лошадях. Прекрасный белый жеребец шел один, без седока. Марша сказала «О!» и попыталась спрятаться за плечом Найта. – Чертов Джерри, – пробормотал тот, глядя на лошадь. – То есть, я хотел сказать, ну и юмор у Его Величества. – Кузен! Сьюзен обернулась на крик вместе с Питером. Высокая молодая женщина соскочила с гнедой кобылы и шла прямо к ним, не глядя по сторонам, как будто вовсе не боялась, что от обилия вокруг открытого огня вспыхнет ее подол или плащ. Да что там шла – почти бежала. Худое, гордое, очень красивое лицо, брови высокими дугами, черные волосы заплетены в косы, а косы до колен. Когда-то сама Сьюзен носила такие же. Ей должно быть сейчас… двадцать семь? Столько же было самой Сьюзен, когда она вынуждено покинула Королевство. Питер угодил прямо в объятия незнакомки. – Хвала Силам, – сказала та, – ты вернулся. Поспешим, ты нужен королю как можно скорее! – Что, все настолько плохо? Она цыкнула, как раздраженная белка. – Я не один, Хелен. Позволь представить тебе… Ее Величество, Королеву Сьюзен, нашу августейшую тетю. Узнав о том, что Королевство собирает силы, тетя не могла остаться в стороне. У нее больше опыта, чем у нас всех, вместе взятых. – Хелен? – только и сказала Сью, а та воззрилась на нее в изумлении, но после сделала безупречный придворный книксен. Наверняка племяннице нечасто приходится перед кем-либо так приседать, подумала Сьюзен, и обнять ее не попыталась. – Я помню тебя совсем маленькой, – только и сказала она. – Я рада приветствовать легендарную Королеву. Уверена, Джерри… Его Величество примет вас со всеми почестями и… тоже будет очень рад. Хелен обернулась посмотреть на приготовления: чуть ниже по склону группка фавнов раскладывала огненный коридор. – А это Марша. Она со мной. – Прости, кузен, у нас тут сущая беда с магией. Грубо говоря, магия нам нынче не подспорье, а ты вечно притаскиваешься из Межстраничья весь в заклятьях, как грифон в блохах. Мне придется тебя почистить, прежде чем пропустить к королю. – Такие предосторожности? – Найт, не прекословя, начал раздеваться. – Люс настаивает, и я полагаю, в этом есть смысл. Джерри сейчас самая желанная мишень, ты понимаешь, и ничего отражающего в его присутствии… никаких зеркал, полированного металла… он даже пьет только молоко. – Немного слишком, а? – Мы не можем позволить себе небрежность. Из зеркала нынче может выскочить все, что угодно: и далеко не все это будет величиной с человека. Достаточно ядовитого дротика, брошенного рукой имеющего право выхода. Или выпущенного им ядовитого шмеля. Или слова, сказанного в отверстую дверь. Ты увидишь, что мы с Люсом сделали для защиты замка, и если ты сочтешь, что мы сделали мало… – Я не стану критиковать вас, маги, и жду, что вы не станете критиковать меня, воина, когда я буду делать свое дело. – Если бы ты не был лучшим, Джерри не так нуждался бы в тебе. Сьюзен, как воспитанная немолодая дама, старалась не пялиться на племянника, однако проводимый Хелен ритуал казался ей таким варварским и настолько несвойственным всему, что она знала о Королевстве, что совсем отвернуться ее любопытству попросту не хватило сил. Найт казался рыбой, пойманной в сеть из бликов. Его кожа была сплошь исчерчена вязью светящихся линий. Племянник… красив. Бронзовый, крепко сбитый. Хелен смотрела на него с индейской невозмутимостью: глаза у нее черные и так велики, что Сьюзен захотелось пошутить насчет «предосторожностей короля Джерри». Во всяком случае, она вдруг оказалась в состоянии представить себе смерть, жалящую из этих глаз. – Я не могу пропустить вас, если вы не пройдете Коридор, – сказала Хелен Марше. Та помотала головой и сделала шаг назад. Сзади было только зеркало: холодное и твердое, как скала. – Марша! – крикнул Найт с той стороны, он уже оделся в то, что ему привезли. – Хелен, не валяй дурака! Это моя девушка, я даю слово… – Там, где речь идет о магии, твое слово ничего не стоит, Коннетабль. Тут магия, и магия не наша. Я, признаться, даже не уверена, что Коридора хватит, потому что тут что-то… другое. На тебе чары налипшие, наносные: счисти их, и ты в порядке, но на ней чужеродных чар нет. Ни пылинки, которую можно стряхнуть. Это… монолит. Если я возьмусь изымать из этого создания чары, боюсь, дело кончится разрушением самого создания. Ты что, в самом деле хочешь притащить это к Джерри через семь кругов огня? – Хелен, – в голосе Питера прорезались предупреждающие нотки, – ты смешиваешь меня с дерьмом. Я привел девушку из мира, где она была в безопасности, через все чертово Межстраничье, чтобы бросить ее тут одну? Марша казалась совершенно ошеломленной, ее как будто тянуло к тому концу коридора, где бушевал Найт, и в то же время огненный Коридор внушал ей ужас. – Ты нужен королю, – сказала Хелен. – Твое место во главе армии. Каждая минута, которую ты тратишь – это кровь. Лицо Найта исказилось. – Ладно, – сказал он. – Сейчас твоя взяла, но я переговорю с Люсом. – Твое право, маленький кузен. Питер вскинул руку и пронзительно свистнул. Сьюзен пригнулась: вокруг нее, как паруса, захлопали могучие крылья. Пара грифонов, которых она приняла за каменные изваяния по сторонам портала-зеркала, встряхнулись, взмыли в воздух и рухнули наземь перед коннетаблем. Один был в красном ошейнике, второй в синем. Больше они ничем не отличались. – Привет, Шуйца. Привет, Десница. Хиппово выглядите. Длинные гибкие хвосты, снаряженные жалами, ударили по траве. Две клювастые пасти широко ухмыльнулись. – Мы тоже рады, что монстры тебя не сожрали, командир. – Видите эту барышню на холме? Доставите мне ее в Каэр-Параваль так, чтобы ни единое перышко… мда… ни один волосок не потерялся по дороге. Просто сопроводить: из точки А в точку Б, никакого излишнего геройства. – Я ослышался? – изумился Десница, Синий. – Это кто это нам говорит «без геройства»? Слышь, Красный, нам подменили командира. Это не Падающая Звезда. − Может, он просто втрескался? − неуверенно предположил Шуйца. – Если с ней что-нибудь случится, головы с вас поснимаю. Лично. Правда, – Найт вздохнул, – вы ведь и не заметите. * * * Надеюсь, дорогая, ты сможешь это выдержать. Это были его последние его слова, после чего склон враз опустел: остались лишь костры, да и те угасали понемногу. На Маршу смотрели две ухмыляющиеся клювастые морды. При ближайшем рассмотрении оказалось, что не так уж они и похожи: у Правого, того, что в синем ошейнике, шкура была темнее и вдоль хребта тянулась полоса. У Красного надо лбом торчал светлый вихор. − Переться пехом меня ломает, − сообщил Десница. − Долго это, да и некуртуазно в отношении барышни. Стало быть, понесем по очереди. Верхом или… − он с подозрением оглядел маршин халатик, − в когтях? Как ты думаешь, Левый, чем командир будет более недоволен: если мы проявим слишком мало галантности, или слишком много? Шуйца почесался и выразил лицом недоумение. − Я полагаю, − неуверенно начал он, − мы должны быть галантны, но как бы это сказать… безадресно, чтобы продемонстрировать наши несомненные достоинства, но не навязывать их… Синий прервал приятеля, щелкнув клювом у себя между лопаток. − Погодите минутку, − решилась Марша. − Я сейчас. Нести меня не придется. И отошла под прикрытие кустов, стараясь не поворачиваться спиной к своим новым неожиданным спутникам. − Не торопитесь, миледи, − услышала она вдогон. − Мы же понимаем, приспичило… Надеюсь, дорогой, я и вправду смогу это выдержать. Марша оставалась в кустах ровно столько, чтобы справиться с желанием поубивать своих неожиданных бодигардов, и вышла к ним, принявши истинный облик: ступая размашисто и веско, как это свойственно женщинам в гневе. На коротких лапах с перепонками выглядело, должно быть, презабавно. Два разинутых клюва если и не заставили Маршу смириться с ситуацией, то, по крайней мере, доставили некоторое удовлетворение ее самолюбию. − Мэм, это… эээ… вы? − неуверенно спросил Синий. Красный осторожно потрогал лапой ветку ближайшего куста, словно и вправду собирался выяснить, там ли еще Марша. Неумело сконфузился и сделал вид, будто ничего такого в виду не имел. − Мы летим, − крякнула Марша, − или как? И для убедительности похлопала крыльями. * * * Грифоны обеспечивали безопасность. Собственно, именно для этого их к Марше и прикомандировали. Синий летел сверху, поднявшееся солнце срывалось с его распростертых крыльев как с медной кровли. Марша следовала в его тени, чуть ниже и со сдвигом вправо. Красный прикрывал от возможной атаки снизу: Марша потом случайно узнала, что в сказаниях о сем достославном подвиге это построение упоминалось как «сэндвич с утятиной». Лететь было хорошо, хоть и непривычно. Земля внизу куталась в утреннем тумане, потом солнце прогнало его, белая дымка отступила и укрылась до ночи в камышах озер и болот. Черные тени летунов скользили по яркой зеленой траве. Тут, в вышине задувал и холодил подмышки сильный свежий ветер: добрая опора для молодого крыла. Ох и будут же они болеть с непривычки! Завтра, это будет завтра. Завтра вообще неизвестно, что будет: эта мысль пугала и возбуждала так же, как зрелище далекой земли внизу. Непролазные заросли сверху походили на завитки каракуля, дороги и тропы старались идти прямо − у них не всегда получалось, а озера и реки казались синее и ярче, чем если бы смотреть на них с земли. Этот мир выглядел простым и радостным: по крайней мере с высоты птичьего полета. Он начинал нравиться Марше даже сам по себе, даже не будучи приложен к Найту. Уютно, чистенько, яркие краски. Ни тебе эстетства, ни искусственности, как будто ребенок его нарисовал. Темная Сестра наверняка не смогла бы здесь жить, ну или переустроила бы все по своему вкусу. Здесь, в безоблачном поднебесье не хотелось думать о Темной Сестре, и казалось, что весь перелет – грифоны сказали, что к закату будем на месте! – пройдет без приключений. Перед самым полуднем на них напали. Марша не поняла, даже не успела испугаться: «война», «опасность», «гибель» были для нее словами слишком далекими, в ее обыденной жизни они переводились как «благоразумие», «осторожность» и иногда как «существенное ограничение свободы передвижений для твоего же собственного блага». В воздухе их атаковали странные, неприятные на вид существа: перепончатые крылья, лишенные перьев, синюшно-бледные тела, раззявленные, полные слюны пасти и грязные ногти. Из пастей Маршу опахнуло дурным дыханием. Было очевидно, что перед ней Силы Тьмы. Грифоны мгновенно перестроились. Красный взмыл вверх, тесня Маршу спиной в сторону солнца, а к нападавшим выставив клюв и когти – мол, не подходи! Синий, напротив, рухнул с высоты, вопя страшным голосом нечто нечленораздельное, но, несомненно, исключительно боевое. Нападавшие поперву бросились на него, но быстро поняли, что дело это бессмысленное. Десница слишком умело маневрировал, чтобы позволить навалиться на себя кучей, а поодиночке он рвал их и комкал, и сбрасывал в неуправляемый полет к далекой земле буквально в одно касание. – Не увлекайся! – каркнул сверху Красный. – Приказано не геройствовать. Синий отозвался не сразу, а только когда порвал еще двух или трех настырных гарпий, и вернулся в лазурь и золото небес очень собою довольным. − Тебе шею поцарапали, − сказал его друг. – И ухо порвали. − Ухо − не горло! − Гарпии септические! Нам, − Красный обернулся на сопровождаемую Маршу, − придется сделать привал, чтобы промыть раны этому… − он проглотил эпитет, по-видимому, рвавшийся у него с языка, − охламону. − Без проблем, − крякнула Марша. – Вы знаете, где? Они знали. Это была их страна. Приземлились в уютной зеленой лощинке, где ивы полоскали в ручье зеленые косы. Ивы же скрывали путников от посторонних глаз: Шуйца намекнул мимоходом, что с ивами на этот счет заключено устное соглашение. Марша, разумеется, немедленно полезла в воду – просто так, освежиться. Купание не помешает, опять же настало время ланча, и никакая мелкая рыбка лишней бы не была. Потом нашла удобный камень, слегка выступающий из воды, посеребренный солнцем, гладкий и теплый под лапами, выбралась на него и задремала. Грифоны относились к купаниям более прохладно: сели на бережку рядышком, являя собою зрелище обманчиво умильное. Десница вел себя смирно, откинув и наклонив голову, как ему было указано, а Красный осматривал его боевые царапины, раздвигая густую, медового цвета шерсть приятеля клювом, и иногда помогал себе лапой с пределикатнейше убранными когтями. Синий повизгивал, когда его дергали за шерсть. − Кто эти твари, откуда они взялись и что им надо? – спросила Марша. − Да кто ж их разберет, что им надо, они ж Темные, вражины! − голос Десницы звучал ненатурально из-за шеи, свернутой набок. – Или вы думаете, что они охотились персонально за вами, мэм? Марша призналась, что на этот счет у нее нет никаких соображений. Ничего плохого гарпиям она не делала. − Гарпии нападают на всех подряд, − вмешался Шуйца. – Они и всегда-то были ненадежны, а теперь будто с цепи сорвались, будто кто-то им что-то наобещал. Полная безнаказанность и все такое… − А где ваш король и почему он не наведет порядок в своих небесах? − До недавнего времени порядок был, − упрямо заявил Красный. – Но гарпии, они народ не исконный наш, а, во-первых, пришлый, а во-вторых – покоренный. Им позволили быть в обмен на соблюдение наших общественных соглашений. Ну или выметаться в любой другой мир на их усмотрение: причем, я полагаю, там бы им тоже никто не обрадовался. А сейчас они ведут себя… − …как обезьяны в квартире, − меланхолически заметил Правый. − …как будто им пообещали, что власть сменится, − мрачно поправил его Левый. – В любом случае, Королевству очень повезло, что командир вернулся. − А повезло ли самому командиру? – ехидно и риторически вопросил Синий. – Ему там, я так понимаю, было хорошо, − он состроил глазки в сторону Марши на камушке, − а звали-то его работу работать. − Вы, − осторожно поинтересовалась Марша, − Най… командира давно знаете? −Лучше нас, − Синий ударил себя лапой в грудь, − никто его не знает! − Ну, король Джерри-то, пожалуй… − заикнулся Красный, но ему не дали возможности развить противоречие. − Король Джерри не в счет. Они, во-первых, кузены. А во-вторых, король Джерри не сопровождает командира в походах, не делит с ним опасности и приключения! Мы встретились с ним в детстве, на крыше, куда он залез, потому что если командир видит над собой подходящую крышу, он не успокоится, покуда она не окажется под ним, и это правиль… − Он обозвал нас горгульями. − Ну, − Синий кашлянул, − мы, помнится, тоже в долгу не остались. Он был такой хорошенький… − Да он и сейчас… − Красный зажал пасть лапой. – Но, согласись, Синий, «херувимчик» – сильное словцо. В любом случае, − теперь он в свою очередь состроил глазки, − осиротевшие дриады будут безутешны. Марша приоткрыла смеженные было веки. − Какие еще дриады? Почему дриады? Кто такие вообще эти дриады? Красный озадаченно почесался. − Ну… какие? Всякие. Первая у него была, кажется, яблочная? Синий издал что-то среднее между «угу» и «кхм» и завалился набок, дрыгнув лапами и подставив солнышку пузо, конопатое и соблазнительно мягкое. Заодно продемонстрировал Марше эффектный горбоносый профиль. − Да, если сейчас вслед за гарпиями восстанут дриады, их, по крайней мере, можно понять. Нет, мне не показалось, они действительно навострились поговорить об этом. Охальники. Ну, подруга, ты же, наверное, догадываешься, что кто-то когда-то научил Найта целоваться так, как он целовал тебя. До головокружения, белого флага и выдачи золотого запаса. …хотя мне вовсе не приятно слышать подробности от каждого здешнего… животного! − Если дриада попалась девственная, дуплишко у нее маленькое, ну и пока раздолбаешь… Ему было четырнадцать, и после нее он два дня не ходил! − Ага, а когда отчим узнал, то и не сидел. Марша покраснела под перьями, захлебнувшись от такой жаркой жалости, что хоть голову под крыло прячь. − Можно подумать, ты там был, Правый, рядом сидел, − поддел товарища Левый. – У Корина поди у самого лицо в пуху настолько, что и лица-то не видать. − А и не было нужды рядом-то сидеть. Или я Корина не знаю? − отбрехался тот. – Драл и плакал. А после мораль читал. А потом, наверно, рукой махнул и опытом поделился. Продолжить путь грифоны не торопились. Они сказали, надо дать Питеру время переговорить с королем поверх головы принцессы Хелен. Выразили уверенность, что коннетабль своего добьется. Упоминание некоего Люса, напротив, повергло их в нерешительность. Дескать, неизвестно, кого поддержит Люс, если слово Хелен будет против слова Питера. И, разумеется, продали Марше всех его дриад на двадцать лет вперед. * * * Время сжалось в комок, стало дорого, как капля воды в бурдюке в долгом переходе через пустыню. Скачка не то, чтобы позволяла забыть, что с Маршей как-то нехорошо получилось, но и слишком сосредоточиться на этом тоже не позволяла. Приоритеты, сказала Хелен. Если бы она была неправа, можно было бы с нею поругаться, но Питер и сам уже понял, что его сорвали с места не просто так. Таможня на ушах, мародеры на путях, которые, правду сказать, никогда безопасными не были. Патруль Темных и эта женщина, от которой веяло воплощенным Злом. Сжавшись на конской спине, Питер чувствовал себя так, словно удирал из-под наползающей тучи. Пасть вполнеба разинулась за ним, желая поглотить его мир… ну или откусить от него изрядно. Марша оставалась там, под тучей, ближе к ней. Марша оказалась не так проста и полна сюрпризов, но разве Питер когда-нибудь оценивал ее? И разве что-нибудь между ними изменилось? Изменилось. Ты завел ее в чужой мир и оставил одну перед надвигающейся тучей: хватило одного слова Хелен, которая, чего уж там, стерва в полный рост, и еще другого слова – «обстоятельства». Ненавижу это второе слово, мне кажется, оно из тех, чем прикрывают собственную слабость. Прикомандированные к ней грифоны не в счет, это самое меньшее, что я мог сделать, но Марша ведь шла сюда не за грифонами. Этого достаточно, чтобы между ними изменилось все, а Питер не успел еще подумать, как все сложится, если это изменится. Скажем прямо, он и не хотел про это думать. Некогда – вот хорошая причина, едко подумал он. И встречный ветер словно задался целью выбить у него из головы несвоевременные мысли, но Питеру не впервой было подставлять ему склоненный упрямый лоб. Пободаемся. Ты тут затем и нужен, чтобы бодаться. И тебя, прямо скажем, это устраивает. Скакали весь день, только в полдень дав коням отдых, и Каэр-Параваля достигли в сумерках: под барбакан нырнули, как в ночь. Вынырнули в просторном замковом дворе, где уже вовсю горели факелы. − Птица летит быстрее, чем скачет конь, − с намеком сказал Питер. – Почему ты не превратила нас в птиц? Факельный свет шел Хелен, окруженная огнями во мраке, она казалась значительнее – и грознее! − чем при свете дня. Днем с нею можно было не считаться, словно когда все хорошо она не имела силы. − Время игр кончилось, маленький кузен. Мы оба сейчас не используем магию, если можем без нее обойтись. − Это сделалось опасно? − Ресурса не хватает, − пояснила Хелен, и Питер понял, что она казалась ему усталой. Не только от скачки − она ведь всю дорогу держалась с ним наравне! − но другой, многодневной усталостью. – Поверь мне, если бы тебе всю дорогу пришлось махать крыльями, ты устал бы куда больше. Не задерживаясь больше ни на минуту, они бок о бок поднялись по парадной лестнице, от дверей тронного зала прошли по левому коридору и оказались в личных апартаментах короля Джерри. Сьюзен следовала за ними, немного отставая: ей хотелось осмотреть замок – тут многое переменилось за столько лет. Бастера, которого укачало от скачки, нес за Сьюзен бородатый стражник. Джерри встал им навстречу. Кто его знал, мог почувствовать за его обычной холодноватой манерой лихорадочное возбуждение. − Наконец-то! Кузены коротко обнялись. − Позволь тебе представить, брат, − сказал Питер и отступил в сторону. – Королева Сьюзен, ну, ты знаешь. Наша тетя. Джерри опустил руки, только этим позволив себе продемонстрировать, что он ошеломлен. − Я ко двору? – осведомилась Сьюзен. − Мне следовало принимать вас в тронном зале, тетя. − И уступить законное место той, чьи права вперед твоих, да? – сказала принцесса Арника, до сих пор державшаяся незаметно. Джерри вздохнул: «ах, если бы», а Сьюзен сделала знак «минуй нас». − Я предпочитаю находиться рядом с троном, − сказала она, – раз уж этой работы никак нельзя избежать. У вас есть для меня дело? − Найдем, − пообещал ее племянник, убирая со стола книгу и недопитый кубок. Вместо кубка он разложил карты, и Питер с живейшим интересом склонился над ними. Хелен рухнула в кресло и вытянула ноги к огню. Арника сказала, что распорядится насчет ужина. − С кем вы воюете, Джерри? − С вашими старыми врагами, тетушка Сью. − Мертвая ведьма? – Сьюзен и сама не поняла, что заставило ее понизить голос. − Она нашла себе могущественных друзей, − сказал король. – Она мстит… кому попало, да. Я полагаю, она мстит этой стране и всякому, кто после нее тут правит. Люс говорит, будто бы она не отличает вас от нас. Я имею в виду, первую Четверку от Второй. − И насколько могущественны эти друзья? Они заставляют вас попотеть? − Достаточно могущественны, чтобы мы отправили Питера защищать вас там, где вы жили, ни о чем не ведая, − сказала вернувшаяся Арника. Сьюзен машинально потерла рубцы на запястьях. − В Межстраничье активизировались мародеры, − заметил Питер. – Темные патрулируют Пути. Это наши враги? − Они используют зеркала, чтобы перемещать войска, − ответил ему Джерри. – Они могут полезть из любой достаточно большой лужи, преимущественно в ночное время! − И что ты делаешь? – не поднимая головы, спросил Питер. – Держишь стражу у каждой лужи? − Нет, − ответила ему Хелен. – Я их замораживаю. За всю жизнь столько не ездила верхом, как в последнюю неделю. − Круто. Люди? Хелен покачала головой. Вид у нее и вправду был утомленный. − Химеры, − сказала она. – Люс говорит, что наши исконные кентавры, минотавры и грифоны тоже существа подобного рода, но я знала эти расы с самого своего рождения, для меня они выглядят естественно. А эти выглядят так, будто их скрещивали по принципу «все равно, что с чем», причем, похоже, хирургически. Жутко на них смотреть. − Сюда уходит весь наш магический ресурс, − хмуро сказал король. – Видел бы ты Люса… в то время, что он не работает, он даже не встает. Так не может продолжаться вечно. − Верно, − согласилась Сьюзен. – Держать в Королевстве зиму сверх того, что ей отпущено природой – это мне что-то прискорбно напоминает. Если она имеет это в виду, у нее есть чувство юмора. Но юмора, насколько я помню, у нее нет. − Если б мы имели дело только с пришлыми, − сказала Хелен. Она сидела так, что когда говорила – всем приходилось к ней оборачиваться. − Наши собственные черные маги повылазили, − пояснила она для вновь прибывших, в основном для «тетушки Сью». – И народы, которые были интегрированы в Королевство при вашем царствовании, почувствовали слабину. Им кажется, что при вас они были лишены привилегий, дарованных им Ведьмой. − Привилегий?! – Сьюзен подняла бровь. – Я могла бы много рассказать про ее так называемые привилегии. Мы стремились сделать все расы равными перед законом и совестью, и, надеюсь, не теряли при этом разума. − На минотавров можно рассчитывать, − это Арника подала голос. − Да, − согласился король. – Мы от всей души благодарны за это кузену Эдмунду. − Мы готовы дать им бой? – Питер с живым интересом посмотрел на брата-короля. – Ты вызвал Уолтера с Эдмундом? В каком состоянии войска? Есть возможность закупорить им все выходы и устроить одну подходящую лужу в удобном для нас месте? Он ударил кулаком в ладонь. − Только тебя ждали, − ответил Джерри. – Принимай командование. * * * − Мне надо с тобой поговорить. Джерри приподнял бровь. − А чем мы тут занимаемся, прости, все это время? Хелен демонически ухмыльнулась брату-королю через плечо Питера. − Я даже знаю, о чем. Тебе некогда. Ты должен отправляться к войскам немедленно. Я сама поговорю об этом. Найт и сам знал, что он должен, и что немедленно. Все же он сделал попытку: − Тут должны прилететь мои следом. Я вижу, какими ты укрыт мерами предосторожности: они хотя бы смогут попасть в Каэр-Параваль? − Если знают пароль – смогут. Грифоны что ли? − Угу, − сказала Хелен. – Отправляйся, не бойся, маленький кузен, я тебе сверх необходимости пакостить не стану. − Ты можешь на меня рассчитывать, − пообещал Джерри. Больше никто ничего сказать не успел, потому что со двора раздался грохот и звон битого стекла, и крики стражи. Рожок начал было тревогу, но поперхнулся, словно в горниста попала стрела. Все, кто был в комнате − кроме Сьюзен, которая посчитала это неразумным! − кинулись на балкон. Бастер проснулся и с перепугу залаял. Найт, срываясь на фальцет, начал какую-то командную фразу. − Спокойно, командир! Это был Десница, тормозящий когтями по вертикальной стене рядом с королевским балконом. − Это всего лишь мы. Груз доставлен в целости. − Где?.. − В Летней башне. Шуйца там, держит двери, чтобы никто не вошел. Лицо Найта выразило недоумение. − Зачем двери? − На лебедице, командир, из одежки были только перья. А там, в Летней башне, ничего, кроме занавесок, не… она гогочет. Найт бросил королю умоляющий взгляд. − Тебе и правда пора, − сказал тот. – Валяй, мы все в твоих руках. Найт закрыл рот, с порога затравленно оглянулся, но общими усилиями его все-таки вытолкали на войну. − Ну, − король обвел семейство взглядом, − что там у меня в Летней башне? − Девушка, − сказала Сьюзен, стараясь сдержать улыбку. – И два грифона. − И только пара занавесок, которыми можно воспользоваться, − присовокупила Хелен. – Должна предупредить, барышня очень непроста. Я не знаю, в курсе ли Питер, но он приволок в Каэр-Параваль совершенно волшебное существо, и я не уверена, что мы можем это себе позволить в нынешних обстоятельствах. − Лично я себе ничего не собираюсь позволять, − скорбно пошутил Джерри. – В отношении девушки Питера, кто бы она ни была, это может оказаться опасно для здоровья. Арника, эээ… я могу попросить тебя позаботиться о нашей гостье? − О, Джерри! – воскликнула сестра. – Ты думаешь, это та самая девушка? * * * Приходит момент, когда все направления намечены, все приготовления сделаны, температура ситуации достигла нужного градуса, войска ждут, сделан последний вдох, а на выдохе ты опускаешь руку и говоришь – «Поехали!» И все приходит в движение, повинуясь твоему слову и твоей воле. Странно ли, что это всегда случается перед рассветом? Местные черные маги снабдили разведку Короля-Ворона подробными картами Королевства. Порталы в условленных местах были разморожены и готовы принять армию. Сам Король всю ночь стоял в зеркале, пропуская войска под своей рукой в Межстраничье. Генерал Пако-Парр стоял рядом, ожидая приказаний, и повторял их, громко выкликая «для всех». Король-Ворон чувствовал себя… хорошо. Что же касается Одиль, которая против обыкновения решила сопровождать отца в этой кампании, и сидела рядом, чуть позади, одетая во все черное, то пока она ничем себя не проявляла, и ее можно было временно игнорировать. У Короля было время подумать о его старшей дочери, она была его дочерью поистине, и, раз и навсегда выяснив это, он более к этой теме не возвращался. От нее можно было ждать пакостей в зависимости от того, что она почитала для себя выгодным, но в одном отец был уверен – она не станет играть за Свет. Свет – это скучно. − Давайте, − сказал он. – Начали. Там, в доселе неведомом Королевстве, в густом предрассветном тумане дрогнули стоячие воды озер и болот. Черные воды, в которых таяли последние, похожие на медуз льдинки, расступились, приподнялись и обрушились с тусклых шлемов армии вторжения. Черных магов, проводивших Ритуал, от этого зрелища пробрал озноб, и они дрожали в ближайшем подлеске, пока химеры Короля-Ворона маршировали мимо них. Над армией реяли черные знамена, сержанты следили, чтобы войско сохраняло строй. Из гарпий получаются неважные картографы. Это стало очевидно сразу, как только Пако получил от них первые разведданные. Казалось бы, крылатые твари смотрят на землю с высоты, но при одном взгляде на их каракули было ясно, насколько чудовищно они неаккуратны. Тут не соблюден масштаб, здесь река течет в другую сторону, а вот там, где, казалось бы, удобное место – порвано и посажена клякса. Бесполезный народ. Король-Ворон мрачно усмехнулся. Надеюсь, никто не думает, что мы ввязались в войну ради удовольствия числить это в своих подданных? Налогом их не обложишь, на общественные работы не привлечешь, если, конечно, хоть сколько-нибудь заинтересован в успехе этих работ. Разве что использовать их в качестве материала для скрещивания, но пока Король-Ворон не находил в гарпиях ни одного свойства, которые стоило бы наследовать. Лишний народ. Предатели. Кому они нужны? Он чувствовал присутствие жизни в придорожных кустах, но покамест ему не было до нее дела. Идет Творец Миров, тот, кто перекрашивает солнца! Армия вторжения, марширующая ночью, испытывает как минимум одно неудобство – ничего ж не видно! Картам доверия нет, а местность – поросшие лесом холмы, тихие и темные, в распадках которых мы двигаемся как бряцающий оружием поток. Тут разве что реку заметишь, и то если в нее упрешься. Так сказал Королю озабоченный Пако-Парр, приказав войску короткий привал. Так нас местные если не перебьют, то пощиплют, и мы можем оказаться в невыигрышной позиции, когда придет пора большой драки. Нам нужен проводник. Поставили палатку, в ней – раскладной стол, на стол водрузили зеркало. Не слишком большое, в самый раз чтобы только поговорить. Король сел перед зеркалом, Одиль – справа от него. Генерал Пако встал слева. Лицо его, ниже глаз покрытое мелким черным пухом, выражало неприязнь. Зеркало засветилось, в нем отразилась бесконечная дорога, знакомая всем, кто ходил Межстраничьем, и откуда-то сбоку на нее шагнула Мертвая Ведьма. Ее длинные светлые волосы развевались вокруг головы, будто ничего не весили, а лицо приблизилось и заняло всю зеркальную поверхность. − Поймайте кого-нибудь из местных, допросите и заставьте вас вести. Король-Ворон вопросительно взглянул на Пако-Парра: почему, дескать, не выполнено столь простое действие? − Тут только животные, − хмуро сказал генерал. Присутствие Ведьмы явно тяготило его. − Ну и что? – удивилась та. – Некоторые здешние животные разумны и владеют речью. Конечно, если они не на вашей стороне, они будут прикидываться обычными бессловесными. Неужели у вас не найдется средств развязать им языки? Неужто ваша армия настолько беззуба? Или, может быть, принципиальна? И что же вы тогда за Тьма? − Я не против пыток, − возмутился Пако-Парр. – Хотя и не скажу, что это мне хоть сколько-нибудь нравится, но иногда это необходимо. Быстрее, проще, дешевле. Но есть большая разница в том, чтобы получать нужную информацию, и просто мучить животных, которые, может, говорящие, а может нет! − Проведите меня в Королевство, − предложила Ведьма. – Я все же правила тут довольно времени, чтобы знать местность. И я не настолько чувствительна, как некоторые. Лицо ее сложилось в гримасу непередаваемого презрения. Одиль смотрела в сторону, будто все это ее не касалось, но Король-Ворон знал, насколько этот ее вид обманчив. Он не исключал того, что Мертвая Ведьма и к его Могущественной дочери искала подходы, и было бы странно, когда бы Одиль не имела своих планов и козырей в рукаве: на то она и дочь его. Он коротко переглянулся с Пако-Парром. − У нас пока нет такой возможности, леди, − сказал он. – И необходимость не настолько велика. Впрочем, это не значит, что мы не попросим вашего содействия, если оно нам действительно понадобится. Он погасил экран, прекрасно понимая, что вызвал тем ее крайнее неудовольствие. Это было невежливо, но, в конце концов, она нуждалась в нем больше. Он в ней не нуждался вообще. Ее куш в этом деле – месть, не предполагает ли она, что ей вернут трон? Если Король-Ворон развернул над миром свой стяг, уж наверное он хочет оставить завоеванную землю в своей собственной тени. * * * − Это было жестоко, − сказала Арника. – Ты им и словом перемолвиться не дал, а ему в бой идти. − Ничего, − отмахнулся Джерри. – Ему полезно, злее будет. С девушкой я встречусь утром, я надеюсь, она спустится к завтраку. Я на тебя рассчитываю, Арни, ты поняла? Было бы неплохо, если бы и Люс соблаговолил. Ты думаешь, Хелен, было бы полезно, чтобы он на нее посмотрел? − Я настаиваю, − Хелен потягивала вино, лежа в кресле за пределами света, ее было почти не видно. – Если он даст гарантии, я смогу снять это дело со своей совести, и пусть делают, что хотят. Сьюзен выразительно посмотрела сперва на одного из них, потом на другую. − У нас тут с престолонаследием чехарда, − пояснила Хелен специально для тетки. – Я не знаю, насколько вы в курсе, что тут было после вашего скоропостижного… эээ… исчезновения, но королевское слово таково, что трон наследуют дети Питера. Так что мы в девушке Питера заинтересованы, вы понимаете? Сьюзен обняла себя за локти, сделав два шага по ковру вперед, и два назад. − Мне многое предстоит понять, − сказала она. – Я же все эти годы убеждала себя в том, что ничего не было. А теперь вся работа насмарку. Деньги плачены психотерапевту за что? Право, не представляю, чем я могу быть вам полезна. − Хелен, − сказал Джерри, − у тебя завтра трудный день. Шла бы ты спать, а? Его сестра тяжело как старуха, выбралась из кресла. − Ненавижу верховую езду, − заявила она с чувством. – Спокойной ночи. Джерри, ты позаботишься о тете? − Всенепременно, − успокоил ее король, и они остались со Сьюзен вдвоем. − Вы желаете отдохнуть, − утвердительно сказал Джерри. − Я желаю разобраться. Она взглянула на племянника через комнату, полную теней. − Тут что-то не так. Тут все не так! − ?? − Мы возвращались в Королевство через год. Через наш год, понимаешь? И оказалось, что прошли тысяча триста лет, и все было уже не тем, время прокатилось по Королевству безжалостным катком, и наши следы остались только в легендах и фресках. Время Королевства течет куда быстрее нашего. И теперь, когда я прихожу сюда через… сколько?.. двадцать восемь лет, я нахожу здесь детей, для которых разницы времен будто бы и не было никогда. Королевство развивается естественным чередом, будто… будто у нас тут не два разных мира. − Как будто это совсем другая история? – у Джерри был великолепный «королевский» голос. Бархатный. − Ну вроде того. Будто кто-то сдал назад и все переиграл, и теперь ни в чем нет уверенности. Как я могу воспринимать эти варианты и не сойти с ума? − Парадокс, − Джерри замолчал и сомкнул перед собой тонкие пальцы. – Но только с вашей точки зрения, внешней по отношению к Королевству. − Вы это как-то объясняете, или я должна считать вас – не вами, или «другими вами»? − Вам следовало бы поговорить об этом с Люсом, тетя Сью. Он умеет облекать такие вещи в понятия и находить между ними связи. Кровь вашего поколения… Вы были привязаны к Англии, вы возвращались туда в тот же момент, как исчезали, независимо от того, сколько лет провели в Королевстве. Английское время связано вами, а вы связаны им. У нас тут прошло лет двенадцать, прежде чем установился тот порядок власти, какой вы видите сейчас, а для вас всего лишь миг. А потом наш Питер шагнул в зеркало и отправился к вам. Он улыбнулся и сделал паузу. − Наш Питер, рожденный в Королевстве, с привязанным к нему временем Королевства. Он все разрушил, всю прежнюю логику, и создал новую, даже не задумываясь об этом. С чего бы, вы думаете, вся Таможня ловит его? − Я не знаю ничего про Таможню. Мы ходили просто через шкаф, и никогда – по своей воле. Постой, но Питер вернулся не в «тот момент», когда уходил; я успела понять, что его некоторое время не было в Королевстве! − Причиной его возвращения был рог. Он не мог вернуться раньше, чем я позвал его, если возвращался по факту моего зова. Плюс время на дорогу в Межстраничье, сжатое, допустим, в ноль, но не в минус. Там тоже есть разные пути: повоевать сюда он выбирался по ночам, «на минутку». Он сделал паузу. − Мы не «другие мы», тетя Сьюзен. Мы единственные, какие есть. А вот ваша история и вправду получилась другая. Вы, в сущности, оказались в уникальной позиции: вы можете выбирать. Вы можете признать, что мы есть, ну или… − Как я могу выбирать, когда я слышу рог, Джерри?! Он выразительно улыбнулся. − Ваше чувство долга слышит, как я зову на помощь. Я сказал, вы можете выбирать, но что другое вы можете выбрать? Питер сказал, там ничего нет, кроме покоя. Вы выбираете покой? Сьюзен горько засмеялась. − Будь мне лет двенадцать, я, возможно, постаралась бы выбрать покой, но и тогда, я уверена, у меня ничего бы не вышло. Джерри, я тут подумала... если от нашего сюжета отошла боковая ветка, и мы чьей-то волей оказались на ней, не значит ли это, что где-то дальше на этой самой ветке они живы? И Питер, и Эдмунд, и Люси? * * * − Дурак. Ну и чего ты этим добился? Эдмунд, которому перевязывали руку, ухмыльнулся в разгневанное лицо младшего брата. Эта рана была на полевом командире минотавров не единственной. Поперек живота его уже перетянули, и на свежих бинтах проступала кровь. Две лампы освещали внутренность палатки: братья отбрасывали на стены огромные дикие тени. − Я многого добился, − ответил Эдмунд после паузы, в которую потрудился утолкать вопль возмущения «сам дурак». В конце концов, младший был его начальником, и начальником всего войска. – Я напал на них, когда они переправлялись через реку в неудобном месте, я действовал внезапно и нанес противнику урон намного больший, чем получил. Я создал нам психологическое преимущество. − Каковы потери с нашей стороны? − Никаковы. Пара царапин. − Я вижу, − сдержанно сказал Питер. Сдержанность его была плодом чрезвычайного усилия воли, больше всего ему хотелось убить минотаврыча на месте, и минотаврыч это прекрасно понимал. Его это, похоже, забавляло. Чего минотаврыч начисто не понимал, так это того, что сам он не минотавр. Что минотавру досадная шишка между рогами, то самого Эдмунда рассечет напополам. А вся манера вести бой – читай, переть напролом с топором! – была у него исключительно минотавровая. − Почему ты действовал без приказа? − Я действовал по обстановке, − возразил Эдмунд. – Я ее оценил, а тебя не было. Что мне, на хвосте сидеть, когда вражеская армия прет мимо? − Ну, вражеская армия прошла туда, куда шла, только место твоего комариного укуса почесала. − Не укусить в этой ситуации было бы неправильно. Ты бы сам… ы? Ы. Не удержался бы, точно, а потом плел бы байки вроде этих. − Их слишком много, − сказал коннетабль Королевства. – А партизанщина удел побежденных. Если дойдет до нее, я ею не побрезгую, но пока предпочитаю не распылять силы. Они идут на Каэр-Параваль, я хочу встретить их там всеми силами. Самый простой и дешевый выход из этой бойни – обезглавить вражеское войско одной решительной вылазкой. Нам не нужна длительная война. Он подумал об Арченланде, пограничном княжестве, в котором родился. Была такая привычка все время держать его за спиной. Арченланд защищал его отчим Корин, а над Арченландом постоянно висела угроза вторжения со стороны южных соседей. − Судя по тому, что говорит разведка, под стены Каэр-Параваля они встанут послезавтра. Тогда мне понадобятся твои минотавры. И ты… Питер скользнул взглядом по перевязанным ранам брата. − Я там буду, − спокойно сказал Эдмунд. * * * Джерри присвистнул, позаботившись, впрочем, чтобы в этом выражении сильного чувства было как можно меньше чувства. Кто-то же здесь, на стенах Каэр-Параваля, должен сохранять и демонстрировать спокойствие. − Кажется, мы подставили Питера, да, Джерри? – спросила Арника. Все вокруг за стенами города было черно от вражеских войск. В небе реяли их знамена. − Строго говоря, мы не окружены, − утешил Джерри дам, стоящих рядом с ним на вершине Обзорной башни. – Море пока открыто. Хелен молчала, но Сью узнала эту скептическую складку, залегшую у ее рта: у нее самой была точно такая же. − Мы не могли держать пруды замороженными после их вторжения, − пояснил Джерри для тетки. – Они нас отрезали от своих порталов. − Если падет мертвый штиль, − обронила Хелен, − все море превратится в одну сплошную дверь. Откуда у него такое войско? − Видимо, есть ресурсы, − ответил Джерри, не желавший говорить о том, чего не знал. – Люс тебе ничего не сказал про это? − А Питер где? – спросила Сьюзен. − В Нижнем городе. Фактически, он с войском зажат между врагом и стенами Каэр-Параваля, всего пространства у него – на полет стрелы от стен. − Немного для маневра, − вымолвила Королева Сьюзен, вспоминая все, что знала об осаде. − Вообще ничего, − согласился племянник. – У нас есть несколько групп в лесах под общим командованием Уолтера, но боюсь, что скоординировать их мы не сможем. Птицу не выпустишь, у них гарпии. Разве что наши маги, − он скосил глаз на сестру, − придумают что-нибудь? Хелен помотала головой. − Пока в этом направлении даже и не думай, − голос ее был хриплым. – Против нас магия такого уровня, что способна питаться нашей, и пухнуть с нее. Мы дети на его фоне. − Может, − фыркнул Джерри, − им ворота открыть? Сьюзен подумала, что если бы это все происходило в прежние счастливые времена, то предложение открыть ворота должно было последовать от нее. Сейчас, однако, эта мысль ей и в голову не пришла. В конце концов, она была тут самой опытной. Дети зависели от нее. − Не будем недооценивать Питера, − сказал Джерри. – Если вы с Люсом и не равны нападающим по совокупной магической силе, то я не представляю, кто мог бы превзойти маленького кузена в воинском мастерстве. Дадим ему попробовать. * * * − Мне страшно, − призналась Марша. Она сидела на постели, обхватив руками колени, принцесса Арника устроилась в ногах. Света не зажигали, при объявленном режиме затемнения это позволяло держать окна незашторенными. Сильный ветер с океана вздувал легкие занавеси. Небо было в тяжелых тучах. Работа Хелен. Это она который день поддерживала бухту Каэр-Параваля в таком состоянии, чтобы в ней чрезвычайно трудно было отражаться. Это не позволяло армии вторжения замкнуть осадное кольцо. Армия вторжения, впрочем, не скучала. Поставив у стен столицы палаточный лагерь, Король-Ворон силой магии за одну ночь возвел на руинах старого дворца Мертвой Ведьмы Темный Замок. На старом фундаменте, вовсю размахивая символизмом преемственности Сил Зла. Мрачный шпиль можно было видеть из западных окон Каэр-Параваля, вокруг него кружили гарпии. Необходимость держать плохую погоду больше всех раздражала саму Хелен. По своему стилю она предпочитала внезапные, но бешеные шквалы. То, что происходило сейчас, было нудно, к тому же перепады атмосферного давления дурно влияли на ее сосуды, и принцесса-ведьма мучилась головной болью. − Из всех членов нашей семьи я самая бесполезная, − сказала Арника. – Питер отбивает атаки, Хелен и Люс держат магический щит, Джерри осуществляет общее руководство. Мое дело следить, чтобы они все были накормлены. − Мне не нравится Люс. Арника кивнула. − Да, он может быть очень пугающим. И чувство юмора у него своеобразное. Иногда мне кажется, что он специально доводит свою белизну до абсурда. − Он настолько проницателен, что это как-то неудобно. И еще мне кажется, что ему чуждо все человеческое. − Он с детства боролся со своей физической слабостью, − примирительно сказала принцесса. – По силе характера с ним разве что Питер сравнится, этот безумец тоже раз за разом прыгает выше головы. Но для Питера жизнь – сад цветов, а для Люса – узкая тропа с ловушками на каждом шагу. Мне кажется, это его устраивает. Это его собственный драйв. Марша недоверчиво посмотрела на Арнику. − И ты хочешь сказать, будто в этом раскладе Люс Питеру не враг? Арника задумалась. − Я бы знала, если бы так. Только, по-моему, наоборот. Люс к Питеру… эээ… привязан. Он к нему испытывает некий, по-моему, достаточно жгучий интерес. Видишь ли, наша мать убеждена, что мистическая связь Питера и Люса возникла до рождения их обоих, и то, что случилось с Люсом – это в некотором роде возмездие за некое преступление. Вопрос более чем спорный, как сказал бы Джерри. Другими словами, Питеру дано за двоих. − И здесь совсем-совсем нет места чистой здоровой ненависти? − Он ведь белый маг. Я думаю, на все, что с Питером случается-происходит, он смотрит как и на свое тоже. Это его способ любить жизнь. Я даже подозреваю, что он считает, будто жизнь Питера в какой-то степени принадлежит ему, и любит эту жизнь больше, чем ту, которую влачит его собственное искалеченное тело. В любом случае все мы, остальные, даже Хелен, интересуем его куда меньше. Марша легла набок, подложив локоть под голову. К счастью, окна Летней башни выходили на океан, и можно было забыть об осаждающей армии. Ее гул сливался с рокотом прибоя. Он присутствовал только как память о том, кто она есть, Марша Февершем, и откуда пришла. Прошлое. Для кого-то имеет значение, для кого-то – нет. У прошлого, однако, есть пакостная привычка: оно много себе позволяет. Оно желает влиять на твое будущее. Нельзя позволить ему слишком много, если оно собирается сожрать твою жизнь. Когда Питер говорил о сестре, которой понравилась бы «Гринсливз», он наверняка имел в виду Арнику. Трудно представить, чтобы та, другая уделяла музыке хоть сколько-нибудь внимания. − Вы все трое старше Питера, и ни у кого из вас нет своей семьи? Почему? Арника засмеялась. − Тот же самый вопрос задавала мне тетушка Сьюзен. Не знаю, право, что и сказать. Ну, Хелен – та замужем за своим ведьмовством. Окончательно почернеть, чего мы в детстве боялись, Люс ей не дал. Джерри говорит, между ними отношения коня и всадника. Хелен, разумеется, обижается: кому приятно, когда его обзывают лошадью? Ее магическая сила стоит перед выбором: либо женское и семейное счастье, либо власть над стихиями. То есть уже не стоит, ага. Ей не надо. Джерри… ну, ты вскоре поймешь, что с его складом довольно трудно потерять голову, а других причин торопиться с женитьбой у него нет. Его дети не наследуют трон, таково королевское слово. Да и выбор невелик, разве что невеста ему сыщется на Островах или в арченландской семье. Джерри никого не любит настолько, чтобы на всю жизнь. Она фыркнула, не сдержавшись: − В четырнадцать лет он поклялся, что никогда не женится, и, боюсь, мы с Хелен были этому причиной! − А ты? − А у меня уже есть семья. Думаешь, новая будет лучше? * * * Сердце сопротивления, Каэр-Параваль, возвышался на холме: каменные стены, мощные ворота. Король-Ворон позволил себе усмехнуться: Троя тоже была куда как неприступна, и где та Троя? Серые как пепел облака летели навстречу. Все эти дни были испытательными. Армия вторжения пробовала на зуб защитников Королевства. Противостояние меча и щита: малые точечные удары в разные места, всякий раз с нарастающей мощью. Попытки отражались, но Король-Ворон мог себе позволить тратить силы. Войско Королевства под алыми стягами со львом выглядело на фоне собственных стен довольно маленьким. Он знал, от его собственных тварей черны все окрестные холмы, и сами твари будто выбрались из кошмарных снов. Впрочем, а почему будто? Так была поставлена задача. Пако-Парр был занят. Он манипулировал атакующими группами, стараясь отводить их назад прежде, чем те увязнут и будут истреблены, потому что не дело генерала рассчитывать, что Король обеспечит бесперебойные поставки живой силы. Он уже сорвал голос до хриплого карканья и все свои приказы дублировал жестами. Мы же не идем в бой под знаменем с надписью «Ложная атака». Любую нашу атаку, буде придется, мы сможем развить, а атаки следуют круглосуточно, одна за другой, с монотонностью волн, набегающих на скалистый берег. Ты поглядывай на Короля, генерал: как он велит, так и будет. Наша сегодняшняя цель – измотать их так, чтобы и руки не поднять, пусть сражаются еще и с отчаянием. Стоит посмотреть, на что способны местные ребятишки, пусть покажут лучшее – а мы посмотрим. В задних рядах стучали топоры и барабаны: из срубленных неподалеку деревьев ладили осадные башни. Дескать, когда остатки вашей армии вынуждены будут убраться под защиту своих стен – рано или поздно! – пригодится и это, а до тех пор пусть будут. Вы уже и сейчас с трудом отводите взгляд от наших приготовлений. Они вещают вам о вашем скором нерадостном будущем. Король-Ворон оглянулся через левое плечо. Одиль, самая невозмутимая из всех, кто тут был, сидела в походном кресле, нога на ногу, так, будто ей показывали интересное, но малость затянувшееся шоу. Однако она ничуть не сомневалась, что впереди еще вся соль и перец. Вся в облегающем и черном, с гладко причесанными волосами и красным ртом. Если вы еще не поняли, ребята: то, что воюет против вас – безупречно стильно. Король моргнул. Участие в этом деле могущественной дочери и ее интерес к нему – это, пожалуй, оставалось для него непрозрачным. Мертвая Ведьма, бывшая Королева этих земель и причина, по которой мы все здесь… ну не вся причина, разумеется… вероятно, в ее образе есть некие привлекательность и соблазн для дев, желающих власти. То, что Одиль хочет именно этого, было очевидно настолько, что Король не давал себе времени усомниться: в конце концов она его Могущественная дочь, даже если у нее нет шансов в ближайшее – и дальнейшее! − время получить наследство. Король-Ворон отвернулся от Одиль, окинул взглядом поле, где протекала более или менее вялая прелюдия к битве. Чуть дернул уголком рта. Я знал, что осадные башни будут в центре их желаний, но не думал, что так скоро… Или потом у них может не хватить сил на прорыв? Они же ведь лучше нас знают, сколько у них сил. Группа тяжелой конницы, все кентавры, с ног до головы в броне, сбившись в кучу и обнажив двуручные мечи, мощным галопом неслась через поле, и никто бы не усомнился, что целью их являются пресловутые башни. Ветер с моря дул им в спину, кидая пыль и всякий мелкий мусор в глаза армии вторжения – право, какая детская безыскусная магия. И рожок. Упрямый серебряный голос фоном позади размеренных ударов наших барабанов. Король-Ворон двинул головой в направлении удара, и Пако-Парр закричал и забегал, усиливая там заслон. Удар был бы ужасен, если бы Король мыслил этими категориями. Кентавры смяли заслон, будто против них стояли бумажные солдатики, развернулись веером, как пальцы, до того сжатые в кулак: в середине кулака обнаружились минотавры. Плечом к плечу, рога наружу, огромные топоры наперевес. Минотавры ринулись вперед столь же плотным строем, как стояли, и в момент оказались у башен, превращая те в щепы. В тот же момент Король понял, что его провели. Это не был ложный удар, потому что… ну, потому что башни они уделали в лучшем виде, вот только он не был основным. Кентавры, выполнив эскадронный разворот, снова сплотились в ударную группу, и даже серебряное семечко этого плода осталось прежним. Одиль встала: прямая и напряженная, будто ее натянули на лук. − Ты хотел увидеть их лучшее, − сказала она. – Вот оно. И это лучшее, склонив копье, перло прямо на королевский шатер и сверкало так, будто… как будто бы солнце не скрылось за тучами. Пако-Парр издали зашелся криком и спешил оказаться между ударной волной и своим господином. − Тебе известно больше, чем мне? – удивился отец. – Кто это? − Падающая Звезда, первый рыцарь Межстраничья играет за них. Сын Короля-Свет и существа-зеркала. Кузен и друг местного короля, первый парень на здешней деревне, − у Одиль при этом была до крайности странная интонация, − а некоторые говорят, что и вовсе единственный. В гербе у него плэйбойский зайка, ты сам увидишь. Там, впереди, атакующая группа врезалась в первые ряды заграждения с явным намерением прошить их ровнехонько до королевской ставки. Король-Ворон сложил ладонь козырьком и прищурился. − Коннетабль-зеркало? Какая хорошая идея. Он же по самой сути своей отражает… Король не договорил, потому что отвлекся. В нескольких метрах от него Пако-Парру все же удалось поставить стену, выгнав копейщиков в первые три ряда. За теми встали стрелки. Пауза. Кентавры вновь согласованно развернулись всем строем, оставив перед собой Падающую Звезду, с ног до головы закованного в сияющие доспехи. Заставив коня сдать назад, он с размаху воткнул копье в землю. На копье была перчатка. Нас, оказывается, не собираются убивать. Ну то есть – нас собираются убить красиво. С понтом. Это вызов. Дети малые. Если оставить их в живых, может, повзрослеют. Я подумаю. − Если вы дозволяете, сир, − попросил запыхавшийся Пако-Парр, − я пойду облачусь для поединка. − Это еще не все, − сказала Одиль, обращая на генерала внимания не больше, чем на кошку. – Падающая Звезда − бойфренд твоей драгоценной Марши. Он ее соблазнил. Привел сюда – она здесь, за этими стенами. Я не думаю, что они это не учитывают. И покинул уже здесь, потому что… ну, потому что так сложились обстоятельства, и это, наверное, в порядке вещей, как ты думаешь? Это тот самый молодец, отец. Я отвечаю. Он сделал с ней все, что ты можешь себе представить. Король-Ворон покачал головой, рассматривая Падающую Звезду, который издали казался не больше воробья на заборе. Король больше не улыбался. − Этот тебе не по зубам, Пако. Я не хочу тебя потерять. Принеси мои доспехи и помоги мне с пряжками. * * * К вечеру потемнело, но заката было не видать из-за туч. На стенах осажденного города царило молчание. Рожок захлебнулся. Потеря, которую они понесли, была самой тяжелой со времен начала этой войны. В лагере врага, напротив, царило ликование. Гремели барабаны и бубны, им чудовищным скрежетом вторили варварские подобия скрипок, осаждающая армия превратилась в волнующуюся толпу, месиво клыкастых морд и волосатых лап, в которых тут и там мелькали части серебряного доспеха. − Да, − сказал Король-Ворон, − и снимите с него шлем. Повесьте его на копье: пусть видят со стен. Безвольное и бесчувственное тело передали над многими головами и положили к его ногам. Некоторое время Король-Ворон его рассматривал. − Зеркало! − фыркнул он наконец. – Если бы она сказала, что ей нужно, я нашел бы ей самого привлекательного инкуба. Но любовник-зеркало – это же неприлично! Это все равно, что заниматься… нарциссизмом. − Женщинам нравится, − иронично возразила Одиль. − Для пухленькой Марши так и вовсе идеальный вариант. Ты бы не возмущался, если бы это была я, а не твоя драгоценная Марша. Тебя никогда не волновало, с кем сплю я. Ее отец только крыльями пожал, перья на них были смяты: Пако-Парр уже отстегнул с них наручи и только головой качал, рассматривая пробитые доспехи. − Ты это знаешь, и я это знаю, зачем обсуждать? Ты не Марша, а Марша – не ты, в этом для каждой из вас есть плюсы и минусы. Кого там у тебя только не было… − Да никого особенно интересного, если по большому счету, но на самом деле я знаю, что тебя не интересуют подробности. Он убил тебя восемнадцать раз, прежде чем без чувств рухнуть к твоим ногам. − Ты считала? − Разумеется. Этот малый – один из лучших, с кем тебе доводилось скрестить меч, Пако подтвердит. Король-Ворон вновь удостоил Питера Найта продолжительным взглядом. − Он действительно очень красив, − сказал он холодно. – К тому же он − зеркало, отражающее желания. У бедняжки Марши, разумеется, не было против него никаких шансов. Пако, распорядись, мы снимаем осаду и временно отступаем в Темный замок. − Но мы сейчас на гребне бури, Повелитель! – изумился генерал. – Мы побеждаем. − Больше нет необходимости стоять под стенами лагерем, − пояснил Король. − Сейчас мы с ними будем торговаться. Мы забираем это с собой, и посмотрим, во что они его ценят. Война становится психологической. * * * Сьюзен нашла племянника в оконной нише с видом на шпиль Темного замка. Король стоял один, глаза его были сухими, а губы искусаны. Воронье облако клубилось над вражеским флагштоком. − Джерри, что-то делается неправильно. Ты не должен так себя вести… ты роняешь дух всех, кто на тебя смотрит. − Вы хотели сказать, тетя: ничего не делается? − И это тоже. Стены Трои устояли бы даже после гибели главного ее защитника, Гектора. Сейчас особенно важно не совершить какую-нибудь фатальную историческую глупость. − Я ничего не делаю, − он неожиданно и неприятно хихикнул, − как бы я мог совершить глупость? Более того. Мне только что в ультимативной форме предложили два равно идиотских варианта освободительной операции… ну или удара возмездия, если освобождение запоздало. От кентавров и от минотавров. Уолтер с Эдмундом чуть не подрались в нашем высочайшем присутствии, и вам бы стоило на это посмотреть. Я наложил вето. И еще заставил Адама прекратить изливать скорбь в его проклятую дудку! − Там ведь только шлем на копье болтается, − сказала Сьюзен. – Не голова. У нас есть надежда. − А вы, тетя, что делали, когда не видели никакого просвета в облаках? Питер, видите ли, был нашим местным солнышком. Без него нам и вражеской армии не надо, депрессия не хуже косит. Сьюзен вздохнула, постаравшись сделать это в сторону. В прежние времена, когда обстоятельства загоняли их в тупик, им помогал бог. Являлся во плоти по зову младшей сестрицы и делал для нее все, но в новые времена в этом мире бога нет. А Могущественное Зло никуда не делось, и мальчику приходится справляться самому. Немудрено, что у него истерика. − Ты не можешь здесь торчать, − это прозвучало грубо, но было то, что надо в создавшейся ситуации. – Ты нужен своему народу. − Ах тетя, когда вражеская армия стоит под стенами, Питер моему народу был бы намного нужнее! Я кляну себя за то, что в мирное время мы его как-то не принимали всерьез. − В наши, как ты их назвал, времена, каждый из нас считал, что Королевство стоит дороже, чем наша отдельная жизнь, и был готов эту жизнь отдать. Под твоей крышей есть кое-кто, потерявший больше тебя. Я говорю о Марше. Она чужая этому Королевству и пришла сюда только потому, что ему поверила. Питер был для нее всем. Солнцем и луной, хлебом и солью. Он нужен ей сейчас, немедленно, всегда, даже если оно пропадет пропадом, твое Королевство. Она знает его тело наощупь в темноте, ей невыносима мысль о том, что его, может быть, терзают. Джерри сглотнул, а его вспыхнувшие уши выдали тете страшную тайну. Сьюзен и не подозревала, что король у нас девственник. И куда, спрашивается, смотрят дриады? − Мои отношения с кузеном, тетя, не настолько интимны, однако от этой мысли тошно и мне. − Я смею утверждать, что ей сейчас хуже, чем тебе, король. Кажется, ей удалось наконец пристыдить Джерри. Так им и надо, страдающим мальчикам, склонным недооценивать чувства других. − Я не умею утешать женщин, Хелен еще хуже меня, а Арника и без того все время с нею. Люс почему-то считает, что Маршу надо держать поблизости и глаз с нее не спускать. Сьюзен подумала, что Арника в некотором смысле выручает их всех. Она бы тоже не знала, что сказать Марше. Лучше в бой. – Надо выяснить, где его держат, − решил Джерри. – Попробуем устроить ему побег. Люс наверняка может предложить что-нибудь волшебное. * * * − Если дело выгорит, − сказал Десница, − мы можем настоять, чтобы он включил нас в герб. В первый квадрант. В конце концов, с этой штукой мы выглядим вполне геральдично и где-то даже по-шекспировски. Чем мы хуже плэйбойского зайки? Э, ниже давай! Тут кроны, сучья… − А тут земля и кусты, − резонно возразил Шуйца. – Скажи мне, Правый, ты умный, мы же вроде боремся с Силами Зла? − Ну? – судя по голосу, Десница заподозрил подвох. − А разве не ночью Силы Зла властвуют безраздельно? − Ну, типа того. − Я просто к тому веду, что какого хрена мы премся тут по глазвыколи в наиболее удобное для них время, когда могли бы с утречка, позавтракав… У них в Каэр-Паравале сегодня яичница с беконом. Кто-то из них – в темноте не видно! − шумно сглотнул слюну. − Может, ночью они в чем-то и могущественнее, − предположил Десница, − однако есть мнение, что в темноте даже они видят хуже. Мы должны пройти незамеченными. В конце концов, кому какое дело, зачем два местных, благородных, на всю голову геральдических, но мирных зверя тащат ночью трюмо через дремучий темный лес. Ай! Некоторое время они хрустели сучьями и трепыхались в ветках, злобно шипя друг на дружку и шепотом матерясь, и притихли только на опушке, залитой льдистым светом. Перед ними, посреди поляны возвышался Темный замок. То есть это он при свете дня был Темным, а сейчас, окутанный лунным перламутром, светился как бледная кость. И было очень тихо, не по-хорошему, будто тут и не стояла в округе великая армия. Именно эта неестественная, установленная тишина и пугала. Больше всего сидевшим в кустах грифонам хотелось убраться отсюда так же незаметно, как и пришли. Ну, это они надеялись, что пришли незаметно. Десница скептически смерил взглядом высоту. − Не вижу опоры для когтей. Придется взлетать, Левый. Давай, раз-два, взяли! − Да погоди ты… надо же его сперва увидеть, предупредить, ввести в курс. Вообще, сориентироваться на местности. − Ты разве его не знаешь? Он как увидит возможность к действию, так сразу кинется руководить… − Если на то пошло, лучше он, чем ты. − … и весь разработанный план пойдет под ближайший хвост. А с помехой под хвостом, я тебя уверяю, летать неудобно, потому что вся аэродинамика оказывается там же. Что ты сказал? Они помолчали, подумали. − Волшебник вроде говорил, его держат в башне. − Ты слишком веришь волшебнику. Я бы хотел, чтобы мои глаза подтверждали его сведения. Волшебника за дезу не привлечешь, отбрешется. − Если мы будем действовать внезапно, он успеет свалить в Межстраничье и будет свободен, − возразил Правый. – А если потратим время зря и сорвем операцию, другого случая может ведь и не представиться. Они взяли нашего коннетабля, за каким бы дьяволом им ставить засаду на пару грифонов за пучок пятачок? Шуйца с ненавистью посмотрел на трюмо. − Какая уж тут внезапность с этакой-то штукой? – голос у него был испуганный, а потому злой. – Ты кого-нибудь чуешь? Они принюхались. − Никого? Это-то и плохо. Всегда кто-то есть, хоть кузнечик. Ладно, давай проверь. Левый кивнул, подобрался и прянул вверх, описывая вокруг башни широкую спираль. Проще было проследить за движением его гигантской тени на белой стене, чем за серебристой мухой, каковой он выглядел с земли. Для того, кто остался, время перестало течь. В верхнем окне под самой крышей показалась узкая, сложенная ковшиком ладонь: словно кто-то тянулся через подоконник, норовя зачерпнуть лунного света, а сам оставаясь при этом в густой тени, как в чернилах. Должно быть, стены тут были толстенные. Спустя еще несколько секунд Шуйца тяжко брякнулся рядом на четыре лапы. − Я его видел, − выдохнул он. – Ну, то есть, я думаю, что это он. Бойница очень узкая и зарешечена, но прутья вертикальные, и можно его пропихнуть, если ребром. И если повезет. Давай, взяли, подымаем. Прорубленные в стенах башни смотровые щели были слепы, все сооружение окутывало покрывало тишины, на фоне которой хлопанье крыльев и сопение производило особенно много шума. Совокупная тень двух грифонов выглядела чудовищно, но это было то самое место, где чудовищность вполне аутентична. Ладонь сверху махнула им, будто бы подавая сигнал, а может, предупреждая. Десница увидел эту ладонь и удвоил усилия, стремясь ее достичь, а Шуйца, бывший несколько снизу – нет, пару перекосило в воздухе и они едва не потеряли устойчивость в связке. С помощью такой-то матери, поминаемой, возможно, громче, чем следовало, парочке удалось восстановить летучесть, однако ненадолго. Сверху на них с оглушительным карканьем, хлопая крыльями, словно парусами, сорванными бурей, обрушилась воронья стая, извергнувшаяся, должно быть, из башенного нутра. Некоторое время грифоны отчаянно сопротивлялись и даже выиграли несколько рывков вверх, однако настал момент, когда им пришлось выбирать между драгоценной ношей и неотвратимостью разбиться вместе с ней. Трюмо грянуло о камни внутреннего двора, и луна отразилась в осколках. Исклеванные и исцарапанные, грифоны рухнули в колючие кусты, и еще некоторое время вороны оскорбляли их сверху словом и делом, пока не получили приказ отступить. Тишина навалилась оглушительная, и она была даже хуже, чем галдеж во время драки. Она, тишина, была полна отчаяния. Грифоны подозревали, что теперь их накажут и за зеркало, и за инициативу. * * * Кто-то из семейства угрюмо пошутил, что, мол, война войной, а обед по расписанию. Марша хочет тебя видеть, сказала Арника, мы с ней спустимся к завтраку. И надо, чтобы Люс тоже был, ты уж будь любезен, братец король, позаботься, чтобы наш волшебник поутру соскреб себя с кровати и не пренебрег нашим обществом. Ничего, он, когда сильно захочет, может. Пусть захочет. Все равно сейчас все предаются депрессии, и никто ничего не делает. Словом, когда утром Марша с Арникой появились в столовой, их там уже ожидали. Люс со свойственным ему черным юмором, довольно странным в ослепительно белом маге, называл себя скелетом в шкафу этого благопристойного семейства. Мало кто мог воспринимать его присутствие как должное: выглядел он так, будто все его кости еще при рождении были перемешаны как попало и так росли. Правда, когда он сидел за столом вместе со всеми, впечатление несколько сглаживалось его выразительным и красивым лицом. Он был очень похож на свою старшую сестру Хелен, а по годам приходился Питеру почти ровесником, однако отличался от кузена, как человек, лишенный всего, отличается от осыпанного дарами. Отец сказал бы, как интроверт от экстраверта, человек, ежедневно черпающий ресурсы в самом себе − от человека, открытого миру. Марша вышла в алом платье, с открытыми руками, и выглядела в нем сногсшибательно, хотя Сьюзен отметила, что взгляд у девушки затравленный. Оно бы и понятно, она сама сказала Джерри, что из всех них Марше сейчас туже всех, однако была слишком малодушна, чтобы сменить Арнику на ее боевом посту. Ее ж, соломенную невесту, утешать придется, а в этом Сьюзен не была сильна и в более романтические годы. Входить в новую семью совсем непросто, особенно если эта семья так многочисленна и притерта, как наша, а Марша к тому же застенчива. Кхм. Застенчивые не носят алые платья и не требуют, чтобы король выслушал их за завтраком. Я знаю, я тоже не во всех моих жизнях была королевой. − Каждый из присутствующих здесь желал бы как можно скорее вернуть Питера, по возможности невредимым, − сказал Джерри. – Проблема в том, что после инициативы его подчиненных это стало труднее. Мы не знаем, с какой стороны начать переговоры. Нам нечем им угрожать и нечего предложить. Мы даже в точности не знаем, жив ли он. Это повисло в воздухе, хотя никто и не сказал вслух. − Он жив, − сказал Люс. – Иначе зачем бы им с нами играть? − Ты его не видишь? – спросила Арника. Волшебник покачал головой и зачем-то посмотрел на Маршу. − Его определенно переместили куда-то после выходки гвардейцев, и «закрыли». Раньше я собирал изображение в каплях росы, но там, где он сейчас, видимо, нет ничего отражающего. Что такое Питер, я думаю, этот могущественный враждебный маг расколол с полпинка, и если его держат без света… Башня пуста, там только вороньи гнезда и останки летучих мышей. − Откуда там этот мусор? – возмутилась Арника. – Той башне от сотворения неделя, а ты говоришь, будто она стоит в руинах не первую сотню лет. − Антураж, − Люс усмехнулся. – Тот, кто стоит против нас, имеет большую склонность к показухе. − Они сделали паузу в осаде, потому что сейчас они играют с ним, − сказала Марша. – И я боюсь, что игры эти слишком жестоки. Всех, сидящих за столом, будто молния поразила. − Существо, стоящее против вас во главе армии вторжения – мой отец, − продолжила их «соломенная невеста», зябко обнимая себя за аппетитные плечики, и присутствующие увидели, как на ее руках по всей длине пробились мягкие белые перья. – У вас есть что предложить для начала диалога. Со своей стороны, до его приемлемого завершения я согласна считать себя военнопленной со всеми ограничениями, каковые вам будет угодно на меня наложить. Если это поможет Питеру. Только, я хотела сказать… вы поставите меня в трудное положение, если захотите получить от меня что-нибудь такое, что может навредить моему отцу. Я не знаю его секретов, и не унаследовала его магии, и мне едва ли удастся уговорить его уйти подобру-поздорову до тех пор, пока он сам не захочет. До сих пор не очень-то у меня получалось. А, да, Питер не знает. Я уже довольно давно не живу с семьей. − Я думаю, нам следует оценить добрую волю Марши, − добавила Арника. – Если бы она хотела оставить нас со всем этим, ничто ее не держало. − Это так, − подтвердил Люс. – Никакая магия не властна над белыми лебедями, а решеток в Летней Башне, насколько мне известно, нет. − Ты, как всегда, уже знал, конечно? – спросил Джерри. Люс неопределенно пожал угловатыми плечами. − Ну, я просто думал, как нам лучше это использовать. Я, собственно, не был уверен, что вы вообще согласитесь использовать это хоть как-то. Я прав? Хелен напротив него сделала вид, будто ничто тут ее не касается. − И ты прав, − Джерри наконец напомнил голосом, что он тут король. − Главное во всем, что сегодня тут прозвучало, это добрая воля леди Марши. В нашем отношении к ней ничто не изменится, она была и остается нашей дорогой гостьей… − Чересчур дорогой, − буркнула Хелен, взмахом руки давая понять, что это такая шутка. − …покуда на то будет ее желание. Решетки в окнах Летней Башни мы ставить не будем. Если мы вас обидим, Питер разнесет Каэр-Параваль куда эффективнее, чем ваш увввважжжаемый отец. − Прецедентов не было, но почему-то мы в этом не сомневаемся, − добавила Арника с деланной беззаботностью. – Без него тут ничего не происходит, Питер наш катализатор приключения. Марша коротко поблагодарила. Руки-крылья окутывали ее плечи, как пушистая шаль, и она ни к чему не притронулась на общем столе. Справедливости ради, возьмись она есть без помощи рук, это выглядело бы как минимум странно, но необходимость выдерживать полуптичий облик рассматривалась ею как своего рода статусное заявление, на которое не полагалось забить. А ведь похоже было на то, что так и сделают. Они тут были настолько хорошими, что и представить себе не могли, что где-то кто-то способен творить настоящее зло. И, что хуже всего, не просто способен, а непременно натворит, к полному своему удовольствию, и даже какую-то базу под это подведет. Это у них тут, в Каэр-Паравале, конвенции, а Король-Ворон создает миры и перекрашивает солнца, он не признает правил над собой. Если Питер поведет себя неправильно и возьмется его злить… Почему-то Марша была более чем уверена в том, что Питер поведет себя неправильно. Это был кошмар ее бессонных ночей. * * * Темнота была хуже всего. Хуже голода, который со временем притупился, и сказывался только в сонливости и слабости, и хуже боли, яркие вспышки которой сигнализировали, что он еще жив. Темнота была хуже холодных сырых камней под головой и боком, которые, если подумать, и были самой темнотой, поскольку темнота была из них сложена. Там, в Башне, хоть изредка можно было поймать луч вечернего или утреннего солнца, или набрать пригоршню лунного света, если сесть на подоконник и как можно дальше вытянуть руку, смыть им эту мерзость плена и отчаяния. Оставаться собой. Тут они приняли меры. Оковы не позволяли перемещаться более или менее свободно, так что Найт лишен был возможности обследовать свое нынешнее узилище даже ощупью, а когда Ворон являлся «клевать печень», подручные чудовища укорачивали цепи так, чтобы пленник не создавал проблем. Фактически растягивали на стене: кушанье сервировано, приступайте, сир. Правда, Ворон приносил с собой свет, а свет – любой! – будил в Найте то, чем он был, и что он есть. Потому визитов своего мучителя он ждал, и был ему некоторым образом извращенно рад, и, возможно, это отражалось на его лице. Он собирал себя в кучку с грязного пола и отвечал ему что-то такое, что только и можно сказать тому, кто сильнее тебя и чувствует себя хозяином твоих боли и смерти. Огрызался. Издевался. Зло шутил. Потом, в темноте, Найт никак не мог вспомнить, что же он говорил, а это было важно. Темнота выпивала его, у нее был гнусный жадный рот, и ему казалось иногда, что от него уже и вовсе ничего не осталось. В темноте он не ощущал себя. Немного света удавалось отыскать на внутренней стороне сомкнутых век. Те, кого он любил, становились в воспоминаниях все дальше. Размытый и бледный свет по-прежнему окружал их, но они таяли в этом ореоле, будто сгорали, и когда они отошли настолько, что не могли протянуть ему руки, осталась одна Марша. Она была близко. Она принадлежала ему. Найт держался за ее образ столь же истово, как все существо его хваталось за свет. Ее вдохновенное лицо, ее ошеломленное лицо, ее скандализированное лицо… ее теплые губы, ее руки, баюкавшие его голову… ее тело, обведенное по контуру тускло светящейся ниточкой серебра, на ложе из белых перьев, осязаемое с болезненной чувственностью, всем телом, будто они лежали рядом, своей прохладой обжигавшее кончики его пальцев. Еще нежнее, еще полнее, еще желаннее, и гораздо более отчетливо, чем его собственное тело, которого ровно бы и вовсе не было. Он, кажется, плакал, но только в темноте. А то, что скорчилось в темноте, на волнах пульсирующей боли, ему трудно было отождествлять с собой. Этот, разумеется, сказал, что Марша ему дочь: на второй или третий раз, перед тем, как в очередной раз встряхнул Найта и швырнул его об стену, но в этом не было ничего… такого. Питер не помнил: может, он в ответ засмеялся? Иногда так трудно разбирать звуки, шум крови в височных венах можно принять за грохот битвы, а сломанная кость хрустит, как гравий под копытом кентавра… Кажется, так: − То, что ты делаешь, едва ли возвращает ее в твои объятия. Она и прежде, насколько помню, в них не стремилась. Честно говоря, она вообще о тебе не упоминала. Может, она тебя стыдилась? − Хотел бы я знать, − задумчиво спросил Ворон, глядя на кашляющую кровью кучку истощенной плоти и гнилого тряпья у своих ног, − что мне мешает просто кастрировать тебя? − Возможно, − последовал ответ, − в глубине души ты все же хочешь, чтобы твоя дочь была счастлива? − Хочу, – согласился Ворон. – Но с тобой теперь уже навряд ли. Он пнул Найта напоследок, несильно, чисто для порядка, и развернулся, сделав страже знак на выход. Те поспешно выскочили, вынося факелы. Что-то хрустнуло под его сапогом, пленник издал невнятный звук, но Король-Ворон не придал этому значения. Его больше занимали пограничные состояния психики. В годы, когда он мирно владычествовал над покорными подданными в созданном им самим мире, у него было маловато материала для экстремальных опытов. * * * – Ну, – спросила Одиль, – как успехи? Ты уже сломал его, или орешек тверд? Они пили кофе на террасе. Перед ними, как новый холст, лежал частично завоеванный мир. Над рекой висела лавандовая луна. – Я работаю, – сдержанно отозвался Король-Ворон. – Это психика, тут не следует спешить. Все, что я делаю, я делаю для того, чтобы потом предъявить результат их королю, засевшему в замке. Вот что я могу сделать со страной, а вот во что я могу превратить человека. – Да нет, – Одиль рассмеялась над своей чашкой. – Ты причиняешь страдания его телу, потому что думаешь о том, что он с ней делал, и разрушаешь его личность, чтобы компенсировать свои страдания по этому поводу. Ты полагаешь, будто ты ставишь эксперимент, но на самом деле здесь впору конспектировать твою собственную психику, papa! Он всего лишь отражает тебя, как честное зеркало, и, как всякое честное зеркало, неизменно швыряем о стену. Зеркало, которое хочет выжить, должно уметь льстить. Так? Отец не ответил, да она в том и не нуждалась. − Его тело разрушается быстрее, чем психика, − сказал, наконец, он. – Это проблема. Впервые вижу разумное существо с квантово-волновой природой. Когда-то я верил в евгенику и в скальпель, потом появился тот австрийский доктор, и у меня возникло новое поле для исследований… Но, так или иначе, мне придется закончить с ним. Я получил сообщение. Марша у них, и они хотят об этом поговорить. – Ну и что, это разве новость? Ты это и так знал. – Да, но теперь они дали мне понять, что знают, кто она, и что она фигура для… ммм… торговли. Скажу тебе откровенно, он жив только потому, что она у них. Я должен об этом думать. – Они могут вернуть ей равной мерой все, что ты сделаешь с ним. Король-Ворон скрипнул зубами. – Я полагаю, у них не хватит воображения. Для этого они слишком положительные и живут слишком мало. Всю жизнь под одним солнцем. – Они могут очень сильно поплохеть к ней, если ты вернешь его им в его нынешнем состоянии. Сказать по правде, его нельзя возвращать в таком виде. – Меня не интересует его плоть. – Ну тогда, может, ты отдашь ее мне: привести в товарный вид? Помыть, подлечить, подкормить? Ты наступил ему на руку, ты знаешь? Переломал ему все кости пясти. – Это вышло случайно. Было темно, он неудачно упал, я уже мысленно был далеко и ничего не заметил. – Ну, мы же не хотим, чтобы с бесценной сестрой произошла какая-нибудь ответная случайность? Король-Ворон продолжительным взглядом смерил свою могущественную дочь. – Не убеждай меня в том, что тебя заботит участь Марши. Ты всего лишь хочешь ее игрушку. Помыть, почистить, подлечить – и все, что получится вытрясти сверх того. Вроде того, что ты по-хорошему там, где я по-плохому. И рассчитываешь собрать плоды? –Я подозреваю, что в своем застенке ты получал то, что хотел, papa, и тебе это нравилось. Ты вполне можешь со мной поделиться. В конце концов, если ты в самом деле хочешь развязать его с Маршей, лучшего случая тебе не представится. Она едва ли возьмет его из моей постели, а мне, признаться, давно любопытно, каковы его губы на вкус. − Он сейчас не в том состоянии, чтобы нравиться женщинам. − Напротив, papa, напротив! От жалости к… эээ… симпатии один короткий шаг, – отозвалась Одиль со змеиной улыбкой. – Он зеркало. Он отражает желания. − Он не гламурно поцарапан, а вполне основательно перемолот. Чтобы его восстановить, нужны не ахи-вздохи-поцелуи, а серьезная медицинская работа. Что же касается психики, я полагаю, повреждения могут быть… незаметны, но необратимы. * * * − Ладно. А теперь пошли все вон. Живо. Перемена была настолько ошеломительна, что Найт, потративший последние силы души и тела на борьбу с тремястами ступенями, еще несколько минут осознавал ее, просто стоя столбом посреди роскошных покоев Одиль. Темная сестра Марши смотрела на него, сидя в низком кресле, и смеялась. Здесь был свет, Питер возлагал на него большие надежды, но даже свет не мог бы исцелить его мгновенно. По коридорам и лестницам его вели и тащили, растянув на цепях, и спорили, преодолеет ли он пролет. Он весь ушел в эти проклятые ступеньки, и пока еще не вышел. Взгляд его был расфокусированным и мутным, он старался стоять прямо, но его шатало. Искалеченную правую руку он пристроил на сгибе левой, как только стража ослабила цепи и дала ему хоть минимальную возможность двигаться. Спустя некоторое время он обнаружил, что и цепей уже нет. Это его собственное тело было таким тяжелым, что почти невозможно его нести, а теперь – держать. − Сказать тебе правду, ты ужасен. Ну да. И запах. Найт усмехнулся, но гримаса вышла та еще. У него саднило десны, а губы были разбиты. − Менять тебя в таком виде нельзя, лучше сразу выдать твоим родным мертвое тело, присовокупив соболезнования. Но я, конечно, сделаю, что смогу, чтобы порадовать любимого отца и выручить единственную сестру из плена, где она томится. Нам тут страшно подумать, что Марша проходит круги ада… с которыми ты уже знаком. На это ей не стоило отвечать. Он знал, что за Маршу им бояться не надо, и она сама это знала. Это у нее такой способ тыкать палочкой. Комната, куда его привели, была круглой, арочные проемы в стенах, завешенные тканью, вели в смежные помещения. В простенках горели свечи. Мягкие диванчики, низкие столики, даже, представьте, цветы. Запах показался Найту тяжеловат, но выбирать не приходилось. − Тебя все равно передадут твоим, так что нет необходимости зыркать по сторонам, выглядывая возможность к побегу. Угадай, где ты окажешься, если обманешь мое доверие? Здесь ведь лучше, чем внизу. − Пожалуй, − это было первое слово, которое у него выговорилось. Она встала одним спортивным движением, будто стальная шпага распрямилась. − Но, разумеется, я не буду возиться с субъектом, от которого так… − Одиль выразительно повела носом. Большая жестяная ванна, исходящая паром и до половины накрытая простыней, аж хрусткой от чистоты. Найт невольно сделал два шага в ту сторону. − Должна предупредить, − или ему показалось, или в нотках Одиль прорезалось что-то человеческое, − я знаю, кто ты, Падающая Звезда. Ты так исхудал, что мог бы удрать через хорошо начищенное лезвие меча, а это корыто, конечно, достаточно для тебя велико, но использовать его как портал не удастся. Да я бы и не советовала. Ты так слаб, что в Межстраничье тебя сожрут в первую же минуту. Вся поверхность воды была покрыта лепестками цветов. Вероятно, они и служили источником тяжелого запаха. Именно этот момент выбрала его рука, чтобы разразиться болью. Не то, чтобы она молчала до сих пор, но до того боль была чем-то вроде естественного фона, а сейчас ее словно в кипяток сунули. Найт стиснул зубы, пережидая приступ. − Ты собираешься заниматься мной лично? − Ну а кому еще я могу доверить столь драгоценного заложника? Ты меня боишься, Падающая Звезда? Ты сам развяжешь все эти шнурки, или помочь? Помочь пришлось, у него кружилась голова, скользкие веревочки двоились под неловкими пальцами. Горячая вода оглушила Найта, волна слабости захлестнула его и унесла с собой. Прикосновения Темной Сестры были нежны и настойчивы, и, наверное, именно она промывала ему спутанные кудри, а после разминала шею и плечи. С той стороны сомкнутых век, кажется, впервые не было Марши. То есть сперва она возникла, стоя спиной, в балконном проеме, среди занавесей, плещущихся от ветра с океана – пахнуло свежестью и солью! – но потом все отдалялась, пока не исчезла совсем. Найт почувствовал облегчение и стыд: он не хотел, чтобы та, другая приняла на свой счет непременную реакцию его тела. − Мерзавец, − сказала Одиль, поднимаясь с колен от ванны. – Ты спишь? Ты же вообще ничего не отражаешь! * * * − Однорукость так унизительна, − сказала Одиль, наблюдая за жалкими попытками Найта управиться левой, как кошка за мышью. – Давай, я намажу тебе тост. Я могла бы привести твою руку в порядок, и более того… с этим следует поспешить, пока осколки не срослись неправильно. Ее жертва не выразила немедленного энтузиазма. − Что требуется от меня? Только принципиальное согласие? − Я просто предупреждаю, − Темная выдержала паузу. – Придется все перебрать и сложить заново. Будет больно, но зато ты сможешь ею пользоваться в самом ближайшем времени. Перевязанная рука, смазанная обезболивающим, лежала у него на коленях предметом вполне бесполезным. Сам Найт был изможден и бледен, и завтракал сидя в постели. Ел мало и медленно, потому что у него болели десны и болел желудок. Было непохоже, чтобы его хоть сколько-то волновало, чья это постель. − Если ты дашь мне гарантии, я потерплю. Тебе такая операция по силам? Одиль хмыкнула. − Я могла бы выглядеть юной девой, если бы на то было мое желание. Мой отец – лучший врач под всеми небесами, и у меня было время кое-чему научиться. Кстати, наша младшенькая тоже достаточно опытный медик. Хотя и послабже меня. Она устремила на Найта испытующий взгляд. − Я знаю, что ты зеркало. Применять к тебе магию неразумно, она может отразиться самым непредсказуемым образом. Поэтому да, мне нужно твое принципиальное согласие. Я собираюсь стимулировать клеточные процессы регенерации для ускорения восстановления костей и связок, однако для твоих нервных клеток это будет стресс. Грубо говоря, болеть будет и потом, после того, как я закончу. Ты не захочешь отгрызть себе лапу? − А обезболивание? − К этой, прости меня Силы, котлете? Ты же начнешь ею пользоваться, если я отключу тебе чувствительность, и все себе посдвигаешь. Нет, я, конечно, могу превратить тебя в бесчувственное бревно, но едва ли ты сам этого хочешь. Не думаю, что ты веришь мне настолько. Найт вздохнул и смахнул крошки с подноса. На поднос он возложил руку, о которой шла речь. Одиль ловко размотала бинты и осмотрела повреждения. − Хмм, − пробормотала она себе под нос, − специально у него ни за что бы так не получилось. Я склонна верить, что отец действительно не хотел… Интересно, о чем ты думал, когда нанес первый смертельный удар? Ну, когда он после этого встал? − Ну мало ли, скользнуло, доспех на нем хитрый, или не рассчитал, бывает. − А второй и третий раз? − Что я идиот. − А потом? − А потом мне уже некуда было деваться. − Действительно. Откуда тебе было знать, что он бессмертен. Одиль бросила испытующий взгляд из-под ресниц, по движению кадыка пациента оценивая, насколько ему больно. − Ты терпелив, − констатировала она. – Но собственно болевой порог у тебя низкий. − Я просто временно не в форме. − Бедняжка. Я не стану причинять боли большей, чем это необходимо. Ты можешь кричать, но лучше бы тебе не дергаться. Может, тебя привязать? Несколько минут после этого были сплошной пыткой: хруст, мучительное мычание сквозь зубы, откровенное «вы, врачи, хуже палачей». «У нас родственные профессии». «Я вижу…» Когда Одиль наконец закончила с его рукой, ну или осталась ею более или менее удовлетворена, Найт лежал навзничь, отстранившись от измучившей его части тела так далеко, как это получилось, весь в холодном поту, и непроизвольно вздрагивал всем телом. Глаза его были совершенно больными, губа прокушена. Боль, достигнувшая своих пиковых высот, утихала, как вода на отливе. − У тебя красивая рука, − сказала Одиль. – Мы восстановим кисть, и ты снова сможешь владеть мечом и ласкать женщину. Я наложила противоотечную мазь, а синяки пройдут со временем сами. Какая выразительная локтевая жила. Сколько тебе было лет, когда она проявилась? У Найта вырвалось несколько отрывистых вздохов. − Ты меня очень обяжешь… −…если?.. − Если твоя рука вернется либо к своему прежнему делу, либо найдет себе другое, по возможности от меня подальше. Одиль вздрогнула, словно то была пощечина. − Как же иначе, − голос ее сделался холоден, как зимняя стужа, − я буду контролировать твою способность отражать, если не проверяя непроизвольные реакции твоего тела? Он отвернулся, тем самым демонстрируя, что уже взрослый мальчик, и знает, что такое заранее заготовленная отмазка. Постепенно, в несколько приемов, подтянул руку к себе и устроил на груди. Бережно. Губы Одиль изогнулись в язвительной усмешке. − Разумеется, и тут бесценная Марша. А Марша твоя ненаглядная, чтоб ты знал, инкубаторская, творение искусственное до последнего перышка, созданная специально, чтобы хранить чью-то бессмертную жизнь, а чью – мы пальцем не будем показывать, сие и так ясно. Чья-то смерть в игле, слыхал: игла в яйце, яйцо в утке. А Марша та утка и есть. И вот это отдай, ха? Ты таким секретом завладел, даже о том не думая! Иначе за что тебя смертным боем в подземелье били, об стенку прикладывали, так что сам Темный Замок чуть не рухнул? Я бы хотела быть этой твоей рукой, знаешь ли. Да если бы ты со мной переспал, а не с ней, отец бы отмахнулся только. * * * Все, что касалось предстоящего обмена, Ворон обставил достаточно унизительно, однако Питер говорил себе, что заслужил. Коннетабль нужен, чтобы спасать Королевство, а не чтобы его самого спасали. Даже Одиль изумилась, когда присланная стража заявила, что он поедет со связанными руками, и что на этот счет есть особые распоряжения. Ворон подозревал, что пленный воспользуется любой возможностью бежать и вернуться к своим самостоятельно, чтобы только сорвать обмен и не отдавать Маршу. Он, разумеется, был совершенно прав. У Питера все сжималось, когда он думал, что увидит Маршу один только раз: она пойдет на свою сторону, когда он пойдет на свою. Однако будучи рыцарем Межстраничья, он не привык подчиняться обстоятельствам, если они были кем-то организованы специально ему вопреки. Он найдет свою возлюбленную, даже если отец заточит ее в башне без единого зеркала, а даже если и так – он не отстанет от Люса, пока тот не придумает что-нибудь… отчаянное! Это будет его следующее приключение, сразу после того, как мы этого ее пернатого папашу убедительно отсюда попросим. Эта мысль, такая простая и естественная для прежнего Найта, теперь лежала в голове как мозаика из тысячи кусочков. Любая встряска перемешивала паззл, и его приходилось собирать заново: это занимало все его время. И боль. Она стала слабее, но в ней не было перерывов, словно в его жилы налили едкий яд. Утомительная, как зубная, и надоедливая, как комариный ной. Она не давала Найту спать. Парадоксально, но в подземелье, когда боль бывала намного более сильной, ему выпадали редкие периоды беспамятства, дававшие отдых телу и мозгу. Теперь это казалось недостижимой роскошью. Найт был измотан и вполне понимал насчет «отгрызть лапу», и когда он бодрствовал, он не был уверен, что не спит. Ворон появился в покоях дочери накануне того дня, когда назначен был обмен: сегодня им следовало выезжать. Найт полагал, что Темный Властелин громаден лишь в его воспоминаниях, когда он валялся у ног Ворона, и взгляд его не поднимался выше сапог. Однако тот и на самом деле оказался велик. Намного крупнее самого Найта, на котором и прежняя его одежда болталась сейчас, как с чужого плеча. – Да, – сказал Ворон, окидывая пленника беглым взглядом, – так получше. Спасибо, Одиль. Его интерес этим исчерпался. Он отошел в сторону и смотрел в окно, пока стражник, не до конца произошедший от обезьяны, связывал Найту запястья. Во двор выводили, растянув на веревках. Все зеркала на пути вниз были предусмотрительно повернуты к стенам, все окна зашторены, двор полон вооруженных солдат, но даже спотыкаясь на лестнице, и пару раз упав на колени, Найт не был уверен, что находится в этом мире, а не в своих снах. Те, кто занимались им, были этим уязвлены и пытались вернуть его внимание, осыпая его оскорблениями, суть которых сводилась к тому, что прежде он был силен, а теперь слаб, дергали веревку, и вслух сокрушались о том, что его запретили бить. – О, смотрите, никак солнышко показалось, – начальник стражи глянул на небо из-под руки. – Доселе пряталось, никак боялось, что перекрасят. Найт остановился на верхней ступени лестницы. Теплые пальцы солнца погладили его лицо. На мгновение показалось, что все еще может быть хорошо. Если бы он выходил на казнь, а не на обмен пленными, все выглядело бы точно так же. Силы Зла, казалось, повеселели: видимо, им тоже не хватало в новом мире дружелюбного солнечного света. Они громко гоготали и толкали друг друга, теснясь, чтобы посмотреть на пленника, и присмирели только при появлении Короля. Найт мог бы, пожалуй, возглавить это войско и повести его в бой, если бы все сложилось иначе, и если бы они не выглядели так странно, но, если подумать, привычные ему кентавры и фавны тоже кому-то могли показаться нелепыми. Когда Питеру подвели коня, он с сомнением посмотрел на высокое седло. Он был совершенно разбит, но если бы ему хотя бы развязали руки… − Да киньте его поперек седла, чай не развалится! Конь, чьи поводья были намотаны на луку седла, а к удилам привязаны веревки, опустился перед пленным коннетаблем на колени, и поднялся, когда Найт утвердился в седле. И немедленно получил кнута с оттяжкой. − Нечего тут изображать! – вызверился обезьян, мимикой демонстрируя, что куда охотнее приложил бы не коня, а всадника. – Вы оба не в том положении. Ты, Король дает к тебе в довесок коня, потому что сам по себе ты фигура слишком мелкая, чтобы менять на тебя царевну. − Ты говоришь? – шепотом спросил Питер, незаметно оглаживая коня, чтобы доставить тому хоть жалкое утешение. Длинный кровавый рубец тянулся по крупу. − Да, милорд, но с этими я не... Еще один удар. Найт зажмурился, когда хлыст свистнул у самого лица, однако стражник явно красовался в своем искусстве, и досталось опять коню. − Эй, − резко сказал Питер, − если у вас есть для нас правила, это я их нарушил. − Впредь будешь нарушать, − обезьян приблизил к нему ухмыляющееся лицо, − получать будет он. Тебя-то трогать запретили, а про него ничего не было сказано. Вот и думай, а сговариваться ни о чем не смей. Мы вас победили! Нет еще, хотел сказать Найт, но конь скосил на него влажный карий глаз, и он промолчал. Потом удовлетворим оскорбленную гордость. Скакали долго, и остановились на привал в полдень. Встали лагерем на берегу ручья в тени ивы: к воде, ясное дело, пленных не подпустили, чтобы не утекли. Полдня верховой езды оказались суровым испытанием, Найт вывалился из седла и лежал на траве, смежив веки и снова в тысячный раз складывая свою мозаику. Конь пасся рядом, стараясь не делать резких движений. Воины Ворона окружили пленных семерным кольцом, и хотя пленные их не обижали, почему-то чувствовали себя обиженными. Питер знал, что если бы не лес на этих склонах, отсюда был бы уже виден господствующий над местностью Каэр-Параваль. Он был почему-то уверен, что тысяча глаз смотрят на них сейчас из кустов, жалея о невозможности ввязаться в драку. Первым приходил на ум Уолтер с его кентаврами, но дриады оказались не менее их склонны к партизанщине. У них даже лучше получалось. Садиться на коня во второй раз оказалось много мучительнее, мышцы, по-видимому, превратились в полное ничто. Питер, оказывается, понятия не имел, сколько времени он пробыл в плену. Ему казалось, что вечность, вполне возможно, что и реинкарнировал за это время. Когда это прежде, скажите, он напоминал в седле мешок картошки? Лесную тропу сменила гравийная дорожка, дремучий лес плавно перешел в подъездную аллею. Ближний ее к вратам замка конец был обезображен вырубкой: именно здесь во времена недавнего штурма строили осадные башни. Над Каэр-Паравалем все еще развевался наш флаг. Повороты дорожки Найта как молотом в висок били, то в правый, то в левый, но при виде королевского штандарта он постарался выпрямить спину. Обезьян молча показал ему хлыст. Найт оскалился. Ворота были открыты, решетка поднята. − Я договорился, − сказал Ворон, − передача будет осуществлена в замке. Ему очень хотелось войти сюда, сообразил Найт. Мы, похоже, тоже не возражаем, чтобы он вошел. Наши арбалетчики на стенах против их мечников во дворе. И у тех и у других по козырной карте с ножом у горла. Держите руки, чтобы мы их видели, угу. Два грифона в ошейниках сидели по обеим сторонам ворот и выглядели виноватыми. − Хиппово выглядите, сир, − сказали они Ворону, въезжавшему под барбакан. Король, пребывавший в полуптичьем облике, окаменел лицом. − Я не понимаю язык животных! – сказал он надменно. Дом, милый дом. * * * Ситуация была натянута, как струны на арфе. Сьюзен смотрела во двор сверху, и все семейство было тут же, рассчитывая войти в тронный зал через внутреннюю дверь, а пришлых впустить через наружную, так, чтобы нам при этом спускаться, а им − подниматься. Маленькое тактическое преимущество уровня «кто в доме хозяин». − У него руки связаны, − сказал Джерри. − Боятся, − это Хелен, бывшая с виду хладнокровнее всех. – Маленький кузен может гордиться. Сьюзен подумала, что ей не нравится походка племянника. По ступеням, ведущим со двора, он поднимался, как старик: осторожно, как будто продумывал следующий шаг. Племянники слишком молоды, чтобы читать движения такого рода, они не привыкли, что каждый косяк и каждая ступенька могут быть потенциальными врагами. Словом, она одна оказалась более или менее подготовлена к тому, что увидит. По условиям соглашения Марша с Арникой должны были спуститься в зал в ту же секунду, когда войдут Король-Ворон с Найтом. Две группы в арочных проемах, восточном и западном, и королевские родственники посередине. Руки на мечах, стрелы на тетивах, и молимся, чтобы никто не дернулся. Раз-два… − О Силы, Питер, что они с тобой сделали? Неужели это Хелен? − Да ничего они со мной не сделали, − его голос, который они, оказывается, так жаждали услышать, гулко отразился от свода, а со ступеней восточного портала раздался возглас, похожий на птичий. Там Марша рванулась всем телом, прижав к груди оперенные руки. Сьюзен отметила себе никогда не издавать заполошный вскрик от полноты чувств. Полминуты подождать, и возможно, окажешься здесь самой умной. Дева-лебедь, хоть и носила на лице отпечаток тревог и бессонных ночей, в целом, совершенно очевидно, в Каэр-Паравале как сыр в масле каталась, уж неизвестно, чего ожидал от нас ее оптичевший папаша. Питер, так тот вообще никого из нас не увидел. Дернул поводок из рук Ворона: – Марша, жизнь моя… – Не твоя! И кулак, полетевший ему в лицо, при всех нас, и остановленный в последний момент то ли осознанием присутствия Марши, то ли возмущенным джерревым «эй!», но скорее всего – встречным взглядом, таким небесно-голубым, твердым и… веселым. Будто булава, принятая на щит, и щит тот не дрогнул ни бровью, ни даже ресницей. Никто, разумеется, не остался в заблуждении насчет «как это между нами было принято до сих пор». Спустя удар сердца это, кажется, дошло и до Короля-Ворона, и руку он опустил. − Если бы у меня была столь прекрасная дочь, − сказал Питер очень отчетливо, − и кто-то бы на нее покусился, я б его еще не так отделал. Теперь, когда с него ободрали беззаботного юнца, словно старые обои, стало видно, что поклеены они были прямо на солнечный свет. – Эй! – воскликнул Джерри. – А вот сейчас я тебя побью, спорим? – Попробуешь прямо сейчас? – Питер подобрался, прищурился. – Да, я вижу, что ничего они с тобой не сделали. Джерри распахнул объятия, и Ворону волей-неволей пришлось выпустить из рук свой конец веревки, а потом ждать, когда его жертву закончат тискать многочисленные родственники. – Доктор Айвори? – Миссис Грэхем? – Я всегда подозревала, что вы, психоаналитики, играете за Силы Тьмы. – Это тот самый ваш мир? – Да, а это тот самый мой племянник. Тем временем Марша спустилась с мраморной лестницы так осторожно, как позволял подол длинного платья. Питер как раз показался из кучи-малы, руки его были уже свободны. С легким недовольством Король-Ворон сообразил, что грохотать и ставить условия сейчас как будто неуместно. Присутствие миссис Грэхем, которую он знал по иному миру, бесцеремоннейшим образом обесценивало весь пафос. – Нам с Питером надо поговорить, – заикнулась Марша, глядя на отца. – Наедине, – добавил Найт и посмотрел на Джерри. – Мы ожидали этого и распорядились приготовить комнату… в Летней башне. Подойдет? – Ты сын говорящей гиены, Твое Величество, – скривился Найт. – Леди Анук Илэйн тебя просто подкинули. Туда переться через весь замок, и там лестница ступенек в двести, а я лестницы… – Зато вам гарантированно никто не помешает. – Мы поможем, мы проводим! – вскинулись грифоны, незнамо как просочившиеся в зал в суматохе, и, в общем, никто не успел ничего сказать, как Питер с Маршей, взявшись за руки, канули в арочный проем и завернули за угол. – Что?.. – начал скандализированный Король-Ворон, еще не в силах осознать, как тут все просто, но его прервали. Из-за угла появился Шуйца. Выражение его лица мало чем отличалось от уязвленного ханжества Короля-Ворона. – Извините, – сказал он. – Они не дошли. – Что?.. – повторил Король-Ворон. В этот момент, скользя попой по мраморному полу, как по льду, в зал выехал Десница. – За что, командир? – заорал он, развернувшись мордой назад. – Сапогом-то под задницу − за что?.. – Боюсь, у нас там, за поворотом коридора власти нет, – лицемерно вздохнул Джерри. – Мы не желаем испытать сапог кузена. А пока ситуация не переменится, не хотите ли выпить чаю? * * * Найта хватило на один поцелуй, от которого Марша почувствовала себя изнасилованной, а потом он завалился набок, со смертным ужасом в глазах цепляясь за нее и за стену, к которой он ее прижал. − Если я упаду, не встану, − пробормотал он. – Никто не должен видеть… Марша подставила плечо и подождала, пока возлюбленный переведет дух. − Все будет хорошо, − сказала она своим самым уверенным голосом. – Уж теперь-то… Давай потихоньку, шаг за шагом. Может, зря грифонов отослал? − Не зря. Такого трепла еще поискать. − Да уж, − припомнила Марша. Питер покосился на нее подозрительно: − Имей в виду, это все неправда. И вообще они блохастые. − Если даже и нет, любимый, то вы квиты. Понемногу добрели до маршиной комнаты в Летней башне, и широкая мягкая кровать оказалась очень кстати. − Да, − сказал Найт, тяжело дыша, − не так я хотел упасть с тобой на это ложе. Марша не ответила, она была занята: снимала с него сапоги. Потом она тоже была занята: Найт обнял ее, уткнувшись носом в бок, и затих, совершенно неподвижный, она гладила его голову и размышляла, это все хорошо, или это все плохо. * * * Разговор за чайным столом изобиловал паузами, в которых хозяева чувствовали себя весьма неловко. Арника, Сьюзен и Джерри изо всех сил работали языками, стараясь поддержать беседу, но Король-Ворон только непрерывно размешивал сахар и никак их не поощрял. Что же касается Одиль, той, казалось, нравилось своей загадочной невозмутимостью доводить хозяев до тихой истерики. Люс тоже предпочитал помалкивать. Солнце переместилось, оконные ниши заполнила синь. − Вы нарушили договоренность, − заметил Ворон, правда, прозвучало это скорее безнадежно. − Не совсем, − отозвался Джерри. − Договоренность подразумевала, что вы перестаете удерживать Питера, а мы – Маршу, но мы ее не удерживали. Забирайте, если… ну, вы поняли. Сьюзен пожала плечами в ответ на вопросительный взгляд Короля-Ворона. − Я думаю, она решила, что ей отдали его насовсем. − Раскинула над ним крылья и шипит, − ввернул Синий грифон, неведомо как оказавшийся под столом. − Тогда чего мы ждем? – спросил Король-Ворон. Семейство слегка смутилось. − Предполагается, − ответила Хелен, − что они вскорости должны спуститься к нам и сообщить о некотором решении, принятом ими совместно. Правила хорошего тона подразумевают, что вы тоже должны об этом знать. Отцовское благословение и все такое. Однако они задерживаются. − Вы слишком высокого мнения о вашем… субъекте, если полагаете, будто он способен сейчас в постели на нечто иное, кроме как спать. Одиль наградила отца змеиной усмешкой: − А сам ты хорошо себя чувствуешь, papa? На лице Люса губы вытянулись в нитку. − Питер знает? – отрывисто и очень невежливо переспросил он. Теперь сумрачное лицо Короля-Ворона стало точно таким же: будто его сушили, как сухарь, а может, и коптили, как рыбу. − Ты ему сказала, старшая дочь? Хелен обменялась взглядом с Люсом. − Какой смысл исследовать экстремальные состояния психики, если не подвергать ее нагрузке? Как можно было противиться, когда представился такой случай? − Ну что ж. У меня нормальная Темная дочь. − Я не понимаю, − сказала Сьюзен, возможно резче, чем следовало. − Я объясню, − отозвался увечный маг. – Мы все узнали на практике, что нашего гостя нельзя убить мечом. Насколько я понимаю, такие вещи достигаются путем вынесения смерти во внешний модуль. Обмолвка Темной царевны, сделанная, как я понимаю, не случайно, поставила на место последний элемент мозаики. Наша Марша – тот самый внешний модуль, и Питер сейчас остался с ней наедине. А ему, по печальному стечению обстоятельств, есть, что припомнить Темному Владыке. − Достаточно только руку сжать, − подтвердила Одиль. – Как вы думаете, он это сделает? − Неужели это правда? − Правда это или нет, докажет или опровергнет ваш Питер. Хелен быстро встала. − Судя по состоянию Его Величества, у нас есть время его остановить. − Беги, − напутствовал Люс. – Успеешь. Арника вскинулась следом, Сьюзен тоже, на ходу понимая, что паника заразна. За ними, хоть и не так быстро, последовали Джерри и Король-Ворон, сохранявший максимум достоинства, учитывая, что он был заинтересованным лицом. На лестнице короли оказались позади ударной группы, и их обогнали грифоны, мелькавшие по ступенькам длинными гибкими телами. Некоторое время они колотили кулаками в запертую дубовую дверь, и кричали что-то такое, о чем потом вспоминали с неловкостью. Мужчинам места на лестничной площадке не хватило, они стояли немного ниже и избегали друг на друга смотреть. − Я чувствую себя идиотом, − вполголоса признался Джерри. Король-Ворон кивнул, вполне разделяя это состояние. Потом из-за двери послышался голос Марши, решительно сообщавшей, что никто сюда не войдет, а если попытается − она вложила руку в засов. − На окнах нет решеток, − вспомнила Сьюзен. – Грифоны могли бы проникнуть через окно. − Я пас, − сразу сказал Синий. − Ну разве что подежурить снаружи, под подоконником, − нерешительно предложил Красный. – На случай, если вдруг чего не так. Джерри сделал неопределенный жест, как будто ничего не запрещающий, и грифоны исчезли. Одиль и Люс не пошевелились, оставшись за чайным столом один на один. − Если это случится, я тебя уничтожу, − сказал увечный маг. − То есть ты согласен, что теоретически это возможно? Достаточно всего лишь одного импульса понимания, что он может сквитать все разом, а там не расти трава. − Не скажу, чтобы меня сильно огорчило то, что вы, Темные, друг дружку пережрете, но к Марше я успел некоторым образом привязаться, и… что будет с моим кузеном? − То, что будет потом, уже не так интересно. Это следующий сюжет. − Если это случится, я тебя уничтожу, − повторил увечный маг. − Это может быть забавно. Давай попробуем. В этот момент вернулась группа захвата, пристыженная. − Я давно хотел сказать, − начал Джерри, − но все как-то не получалось ввернуть… неужели вы в самом деле думаете, что у Питера сработала бы эта кнопка? Я уверен, ему это даже не пришло в голову. Одиль состроила гримаску. − У него в голове светло, потому что пусто. Может, он ей и правда пара? − Уже вечер, − сказала Сьюзен. – Едва ли мы что-то сможем предпринять до утра. Где предпочтут разместиться наши гости? По умолчанию согласились, что было бы крайне неразумно позволять Силам Тьмы встать лагерем внутри крепостных стен Каэр-Параваля. Для них разбили палаточный лагерь на расстоянии двух полетов стрелы от ворот. Обе стороны выставили часовых, Король-Ворон уединился в своей палатке, готовый ко всему. * * * − Ты спишь? − Да. Нет. Не знаю. Она полежит тут, ладно? Марша вздохнула. Ей хотелось расплакаться. Она устроилась на постели рядом, постаравшись принять наиболее удобную позу, потому что было ясно, что лежать так придется долго. Искалеченная и лелеемая рука Найта покоилась на ее груди. − Она в раю. Балбес. Милый. Время шло, на Каэр-Параваль спустилась ночь. Марша не закрыла окно, и в комнате стало прохладно. Питер беспокойно дремал, иногда у него вырывался полустон-полувздох, от которого он приходил в сознание: Марша чувствовала это по тому, как он напрягался, будто бы стараясь понять, где он, и успокаивая себя – все хорошо. Если до сих пор Маршу и терзали некоторые сомнения насчет того, в каком из миров ее место, теперь все стало совершенно ясно. Она была там, где хотела быть. Она так и не поняла, кто штурмовал дверь их спальни, и что у них там стряслось, однако без колебаний сделала бы, что обещала. Ни одна тварь сюда не влезет, пока она не скажет «можно». Однако не все было хорошо. Какой-то звон стоял в ночи, какая-то досадная помеха маячила на грани сознания. Марше было довольно трудно сосредоточиться на вторгающемся в ее жизнь волшебстве, однако, поразмыслив, она решила, что пока мы в состоянии войны, и хотя лично она никому не враг, кто-то может использовать ее в своих целях. У нее, например, никогда не было полного доверия Люсу и Хелен, а уж с Одиль следовало ежечасно проверять карманы на предмет гадюк. В конце концов, из чьих рук она нынче получила возлюбленного? Вот то-то же. Марша, разумеется, сразу поняла, кто завязал на нем шнурки. Сие узелковое письмо для нее было писано. Одиль знала, как привести сестру в бешенство, и очень любила это делать. «Я трогала твою любовь, а прочим терзайся! Даже если он начнет разуверять тебя, думай, не было ли ему со мной лучше. О, он был так беспомощен, а я так добра.» Иди ты в задницу, Одиль. Или нет, стой. За первой гадостью обычно вторая незаметна. Нет ли тут отравленной иголочки в подкладке? Марша пошевелила плечами, освободив руки настолько, чтобы выпустить перья, выдернула одно, попробовала его остроту кончиком пальца2. Закусила губу и уколола Питера в палец. Возлюбленный вздрогнул, но не очнулся. Капля крови показалась в лунном свете черной, как и ожидалось, но, приглядевшись, Марша подцепила кончиком пера серебряную нить, тонкую, как свет. Темная Сестра подсадила тебе боль, чтобы ты ее не забыл. Несильную, чтобы никто ничего не заподозрил, но неуемную, изматывающую, сводящую с ума. Ничего, сейчас я ее… Марша принялась за дело, вытягивая перышком нить и наматывая ее на стержень. Питер как будто проваливался во все более крепкий сон, это убеждало Маршу в том, что она все делает правильно. Ничто вернее этой подсадной мерзости не могло убедить Маршу в том, что Одиль ушла от этого источника с пустым ведром. Вот так, а утром мы им всем покажем! * * * Следовало бы, наверное, уже встать, но шевелиться не хотелось. Комната, выходившая на восток, была полна утреннего солнца: легкие шторы чуть шевелились под дыханием с океана. − С тех пор, как я научился ходить, я не оставался в постели, когда всходило солнце, − задумчиво сказал Питер. − Как ты себя чувствуешь? Он вздохнул и повернулся на бок. − У меня ничего не болит. Может, я умер? Они посмеялись, потом Питер попросил Маршу раздернуть шторы, и некоторое время просто валялся в потоке золотых лучей, молча и щурясь блаженно. − Мы пробудем здесь столько, сколько захотим, − предложила Марша. – Все, что нужно, сюда принесут. − О, я вижу, ты уже застроила Каэр-Параваль! Он помолчал. Глаза его были закрыты. − Нет, − сказал он и улыбнулся. – Мы сейчас пойдем вниз и скажем им то, чего они так давно ждут, без разницы, всем ли это понравится или нет. Я бы выпил кофе, кстати. За столом их уже ждали: вчерашняя компания собралась в полном составе, Король-Ворон имел на лице стоическое выражение, как человек, с которым сыграли безвкусную шутку. Место Питера было по правую руку от Джерри, Марша села рядом с ним, а справа от нее сидел Люс. Темные были напротив, Одиль мило улыбнулась сестре, Марша ее проигнорировала. Сьюзен сидела от Джерри слева, во главе стола, более опытные принцессы разместились произвольно, выбрав места, с которых лучше видно, и так, чтобы не попасть под обстрел, если тут начнут убивать взглядами. Стол был завален фантиками и апельсиновыми корками. − Мы решили пожениться, − сказала Марша. − Тоже мне новость, − откликнулся Джерри. – Извините. Эээ… кто-нибудь против? − А смысл? – буркнула Одиль. Король-Ворон некоторое время молчал. Похоже, он тоже не видел в возражениях практического смысла. Вероятно, жалел, что не убил, пока имел такую возможность. − Значит, − медленно выговорил он, − теперь ты будешь беречь ее как зеницу ока? Питер встретил его взгляд так же спокойно и весело как вчера, когда кулак летел ему в лицо. − Хочешь за нее глаз? – спросил он. – Выбирай любой. Король-Ворон кивнул, но не в том смысле, что ему нужен глаз, а будто бы в ответ на какую-то свою неозвученную мысль, вырвал черное перо из своего предплечья и начал что-то быстро писать на ближайшей салфетке. − Вот, это план реабилитации, он восстановит тебя настолько быстро, насколько твой организм на это способен. Эффектная пауза в этом месте позволила всем, кто присутствовал за столом, оценить его жест. − Вы позволите, сир? – это Люс протянул над столом увечную руку. Король-Ворон посмотрел на мага с интересом и передал исчерканную салфетку ему. Люс некоторое время с интересом читал, потом с неожиданной быстротой дернул перо из разместившейся по соседству Марши – та только протестующе пискнула! – перевернул салфетку и тоже принялся за дело. − Найди себе невесту, − рявкнул Питер, − и щипли из нее перья… понимаешь. − А кстати, − ввернул Король-Ворон, − у меня есть еще одна дочь. Никто не жаждет на ней жениться? Джерри во главе стола слегка позеленел, потому что Одиль посмотрела на него весьма поощрительно. Сьюзен напряглась, срочно сочиняя племяннику убедительную отмазку, но в голову ей почему-то лезло такое, что сам Джерри едва ли посчитал бы спасением репутации. − Мне вот этот маленький нравится, − сказал Король-Ворон. – Может, получится научить его летать? Теперь позеленел Люс. − Замужество не мой стиль, − сообщила Одиль и откинулась на спинку стула, показывая, что тема ее не интересует. – Вить гнездо, нести яйца… как это скучно. В глазах присутствующих вспыхнул опасный интерес. − Насчет яиц, − спросила Хелен, − Марша… эээ… как это будет происходить? Ты действительно?.. − Ничего не могу обещать заранее, − невеста слегка покраснела. – Придет время, тогда я решу, как мне будет безопаснее и проще. Разве это так уж важно? − Ты должна понимать, − включилась Арника, − что это важно! Учитывая, что ваши дети наследуют трон, семья заинтересована в том, чтобы они благополучно родились. Ну или вылупились. Мы с Хелен должны знать, чего ждать, как помогать… − Я пас! – воскликнула Хелен. – У меня интерес исключительно академический. Я боюсь детей. У Короля-Ворона слегка расширились глаза. − Трон для маршиного выводка? Почему ты сразу не сказал? Марша ответила отцу непонимающим взглядом. − Право, я ничего не… если бы я знала, я бы тридцать раз подумала. В смысле… Почему ты сразу не сказал?! − Таковы установленные мной правила, − начал Джерри, − причины которых я не желаю обсуждать сейчас, их и так все знают. Питер, ты что… не сказал? − Некогда было. К тому же в текущей ситуации это совершенно неважно. − Вот, − сказал Люс, заканчивая писать. – Я вычеркнул кровь невинных младенцев, − добавил он серьезно, глядя на Короля-Ворона. − Там не было крови невинных мла… − Я пошутил. Марша перехватила салфетку, протянутую Питеру через ее голову. − Эти волшебники понапишут. Дай гляну. В наступившей тишине из-под стола, накрытого скатертью, отчетливо донеслось: − Я его щас клюну! − Не надо. Это будет дипломатический инцидент, а то и casus belli! − Брысь отсюда, − приказал Питер, и грифоны, клацая когтями и понурившись, выбрались из укрытия и чинно сели под окном. Снизу под предписаниями будущего тестя Люс нацарапал только слово «свет». − Стоило ради этого перья драть, − возмущенно фыркнул Найт, поднимаясь из-за стола. – Ты бы еще написал «Марша». Однако смысл в этом есть. Скажи-ка, Твое Величество, найдется у тебя в конюшнях говорящий конь? − Всегда, а зачем тебе? − Пойду шепну ему пару гадостей. С этими словами Найт покинул большой зал, и через несколько минут его увидели ныряющим под барбакан. Огромный серый конь под ним несся так, будто желал убить всадника. − Надеюсь, он знает, что делает, − хмуро сказала Сьюзен. − Он знает, − подтвердил Люс. – Это в самый раз то, что ему надо. Да, и стоило приписать «Маршу». − Еще минуту, − Король-Ворон поднял палец вверх. – Насколько я понимаю, за мной подарок на свадьбу. Нет-нет, я этого хочу! Не могли бы вы доставить сюда большое зеркало? Ну примерно… Он не успел показать руками требуемый размер, как грифоны уже обеспечили трюмо. Король-Ворон поблагодарил их кивком и открыл Зазеркалье. Семейство повскакало с мест и сгрудилось у него за спиной. То, что они увидели, заставило Люса и Хелен возмущенно закричать, а Сьюзен – зажать себе рот ладонью, но больше они ничего не успели. В зеркале появилась Мертвая Ведьма, во весь рост, близко и крупно, волосы ее плеснули, пальцы коснулись руки Короля-Ворона, и в следующий момент она прошла сквозь портал в Каэр-Параваль. Под ногами Сьюзен покачнулся пол. Лучше десять Королей-Воронов, чем это, и она так и знала, что добром это не кончится, и вообще, если у психоаналитика нет камня за пазухой, то… − Мадам, − это ей? На столе перед ней стояла кошка совершенно кошмарного вида: худая и совсем без шерсти. Она ежилась от холода и поджимала лапы, и смотрела на окружающих в ужасе, как будто понимала, что такое существо никто не полюбит. Почти против воли Сьюзен ощутила жалость. − Я решил, что этой даме было бы полезно провести некоторое время в этом облике, − сказал Король-Ворон, – чтобы научиться ценить человеческое тепло. Вы позаботитесь о ней, миссис Грэхем? − У меня собака, − заикнулась Сьюзен. − Ээ… Бастер? Я с ним поговорю. Кошка, похоже, понимала речь, потому что осторожно потрогала лапой колени Сьюзен. Можно? Сьюзен не могла дать слабину перед собственным психоаналитиком, а потому осторожно взяла кошку под мышки, стараясь, правда, держать ту подальше от себя. Кошка, ей показалось, вздохнула, дернула селезенкой и мурлыкнула. Поперву у нее не слишком получилось, но, возможно, ей просто стоило дать шанс. − Мне пора, − сказал Король-Ворон. – Я здесь больше не нужен. Однако, миссис Грэхем, я надеюсь, мы еще увидимся. 18.08.2009