Семь лепестков сакуры

Праздник встречи двух звезд. Даже ночь накануне так непохожа На обычную ночь. Мацуо Басё

Он еще раз придирчиво осмотрел собственное отражение в зеркале — не то. Слишком официально. Нет, по большому счету, именно так и стоило одеться — брюки-зуавы, облегающая футболка, стильный пиджак и тонкое кашне. Нет, так определенно не пойдет. — Машина внизу, — стремительно вошел в гардеробную мужчина. — Подождет, — отмахнулся он. — Такешико, опаздывать на открытие собственной выставки неприлично. — Все равно без нас не начнут, — неторопливо перекладывал он с места на место одежду. Мужчина отошел в глубину комнаты. Немного помялся, раздумывая, сказать или нет. Решился. — Марла подтвердила свое участие в мероприятии, — произнес тихо. Такешико замер. Рю заметил, как тонкое тело напряженно вытянулось — он всегда приосанивался, когда новость была неприятной. — Когда это стало известно? — звенящим от гнева голосом спросил он, горделиво поворачивая голову и глядя на телохранителя через плечо. — Только что. Парень опустился на стоящий рядом стул и спрятал лицо в смятой футболке. Рю выжидающе смотрел на него. — Что делать? — Кажется, впервые в жизни телохранитель увидел его растерянным. — Одеваться, — мягко подсказал он. Такешико кивнул, но с места не сдвинулся. — Недавно смотрел по «Энимал плэнет», как львица взяла опеку над маленькой антилопой, — тихим голосом произнес парень. — Она даже бросила охотиться… Он замолчал. Рю вздохнул и решительно подошел к нему, схватив по дороге первую попавшуюся футболку: — У нее просто крыша съехала. Видимо, своих львят потеряла, — сказал ободряюще, забирая у подопечного одну футболку и снимая с него другую. — Попробуй вот эту. Твоя любимая и счастливая. Такешико податливо поднял руки. — А потом детеныша убил лев. Антилопа кричала, звала львицу, но она не решилась защитить ее. — Это потому, что у антилопы был плохой телохранитель, — усмехнулся Рю. Такешико покачал головой. Это потому, что львица и антилопа никогда не смогут стать друзьями — или обе умрут от голода, или антилопу сожрет другой лев. Самое идеальное в этой ситуации — прогнать антилопу к ее стаду. Он грустно усмехнулся. Антилопа сама идет ему в пасть. Он слишком голоден, чтобы опять позволить ей сбежать. Только вот хочет ли он ее есть? Хотел бы получить — получил бы еще два месяца назад, потому что сработал идеально и результат вышел даже круче, чем он планировал, а когда ему позвонили сначала госпожа Бенни из Фантьета, а потом и Лила из Муй нэ и сказали в один голос, что интересующий его господин нарисовался самолично, был крайне расстроен отсутствием «Билла» и полон решимости найти любовника во что бы то ни стало, Такешико и вовсе повел себя неадекватно для самого себя — обрадовался так, словно получил Оскар за выдающуюся актерскую игру. Вот только после этого он так и не «доработал» клиента. Почему-то медлил. Хотя знал о каждом его шаге, обо всех его поездках: бери — не хочу. Рука не поднималась… Взгляд упал на белый топ. Такешико прищурился. Белые узкие джинсы… Поднять волосы… Подвести глаза… — Рю, я буду готов через десять минут, — проговорил быстро, бегом направляясь в ванную комнату, снимая на ходу футболку и расстегивая брюки. — Ты издеваешься? — крикнул ему вслед телохранитель. — Десять минут. И попроси, чтобы заменили мой лот на аукционе. Отдай им «Сны дракона». Он скрылся за дверью. Расчесать тщательно зализанные волосы. Получится ли их поднять? Фен, широкая щетка. Встанут. Сегодня он будет идеальным. Антилопа сама прибежит в его открытую пасть и попросит, чтобы он ее захлопнул. Несколько капель афродизиака на кожу. Никакой любви, никаких соплей, никаких переживаний. Он — Такешико Миято самый высокооплачиваемый кагэма всех времен в Японии, за мизуагэ которого заплатили самую большую сумму за всю историю, вечер в компании которого обходился его даннам в пятьдесят тысяч долларов. С младых ногтей, с самой первой минуты его нахождения в кагэмадзяйя, ему внушали, что он может любить только за деньги. За очень большие деньги. Окаа-сан частенько повторяла: «Только деньги даруют всё, что ты хочешь, деньги дают власть над миром и людьми. Научись управлять людьми, и ты получишь доступ к их деньгам и власти над миром». Без малого двадцать лет он учился властвовать над людьми. Он достиг в этом совершенства. Он сводил с ума. Он мог уничтожить взмахом ресниц и опущенным уголком губ. Он мог поддержать беседу на любую тему — от разновидности ирисов в садах Императора до котировок на мировых фондовых биржах. Люди всегда были для него открытой книгой. Он читал их, видел любые, даже самые незаметные движения души и тела, он с легкостью подбирал путь к их сердцам и умел надолго в них оставаться. Не важно, кто был его целью, — мужчина или женщина. Он умел быть одинаково единственным и для него, и для нее. Правда, с мужчинами ему было интереснее — они владели деньгами, женщинами, миром. Он же был охотником на сильных мира сего, кропотливо загонял их в ловушку, сводил с ума, овладевал мыслями, забирал сердца. Это дарило ему иллюзию свободы, независимости и безграничной власти. Особенно в те моменты, когда их тела содрогались в оргазме под его умелыми руками. Они были такими беззащитными, он чувствовал себя всемогущим. Никаких чудес — лишь знание анатомии, физиологии, разных древних техник, ну и в редких случаях может быть специальная травка, если возраст, усталость или еще какие-то заморочки не позволяли партнеру почувствовать себя счастливым. В кагэмадзяйя он был едва ли не единственным, кто оставлял за собой право самому выбирать партнера и допускал к себе не сразу, проявляя благосклонность только после нескольких встреч. Эту привилегию ему даровала особая приставка к имени — рюё-кун, или сияющий дракон, которую получали только лучшие из лучших кагэм. Он был самым лучшим. А сейчас… когда цель достигнута… когда он идеально отработал дзёдзюцу... Что изменилось в нем сейчас? Ничего. Он все такой же кагэма. Он все так же умеет любить только за деньги. Может ли он считать, что сегодня само провидение ведет его антилопу к гибели? Ведь зачем-то их пути снова сходятся, хотя он старательно два месяца избегал этой встречи, понимая, что для антилопы она не кончится добром? А может… Если только… — Клянусь, если он узнает себя и выкупит мои «Сны», я… — Его щеки неожиданно порозовели, глаза заблестели. Он непроизвольно закусил губу и счастливо улыбнулся. — Клянусь, — прошептал и сжал кулаки. Джинсы сидели очень плотно, подчеркивая узость бедер и стройность ног. Просторный топ наоборот скрывал фигуру. Лишь широкая пройма позволяла немного видеть бока и вырез горловины демонстрировал красивую ключицу. Такешико покрутился перед зеркалом и удовлетворенно улыбнулся. Чуть повел плечом — широкая лямка сползла с плеча. Надо, чтобы он увидел какуси-боро. Похоже, эта татушка нереально его заводит. Такешико до сих пор не мог без содрогания вспоминать, как ему наносили эту татуировку на протяжении нескольких месяцев — разрезая кожу ножом, втирая рисовую пыль, от чего раны болели и гноились. Он тогда не работал, потому что не мог показывать людям такую спину, и с горя поступил в Университет. Проучился там целый курс, а потом встретил своего европейского данну. Вообще, иметь много покровителей считалось неприличным и портило репутацию. Поэтому Такешико приходилось подходить к делу с умом, чтобы каждый считал себя единственным и неповторимым и, самое главное, никогда и ни при каких обстоятельствах не встретился с другими даннами, и на протяжении нескольких лет ему это отлично удавалось. Надо заметить, что европейский данна подвернулся очень кстати. В Университете Такешико сдружился с одним парнем, они частенько проводили время вместе, а однажды друг пригласил его к себе на день рождения. Всё было бы хорошо, если бы не одно но — родитель парня, благочестивый отец семейства, глава огромной корпорации, владелец заводов и пароходов, был одним из его покровителей. И ему очень не понравилось, что сын водит дружбу с Такешико. Когда Такешико попытались убить первый раз, он не стал испытывать судьбу, просить защиты у других покровителей и объяснять главе огромной корпорации, что понятия не имел, кто этот парень, он собрал вещи и рухнул в объятия счастливого англичанина, обещавшего подарить ему луну и звезды. Год в сырой и неуютной Англии в качестве не понятно кого, ужасно его утомил. Такешико привык к определенному образу жизни, к определенному кругу общения, ему нравилась вся церемониальность его бывшей жизни, нравилось проводить время в беседах, нравилось нравиться, нравилось ловить на себе восхищенные взгляды, и совершенно не нравился прагматичный и скучный англичашка. Да, он не отказывал ему ни в чем, носился, как с любимым капризным дитятей, по щелчку пальцев выполняя любую прихоть своей дорогой игрушки, но Такешико скучал. Он занялся живописью и весьма в этом преуспел. Он неплохо фотографировал, и многие его работы охотно покупались глянцевыми журналами. Его талант в Англии начал работать с другой стороны — он открывал ему двери в мир красивой жизни, наполненный блеском и мишурой. Не без протекции своего данна он познакомился с нужными людьми, ходил на мероприятия, участвовал в фотосессиях, как приглашенный фотограф. Чтобы с ним ничего не случилось, рядом всегда был Рю — телохранитель, помощник и переводчик на первых порах (да, Такешико фанатично учил английский, на чем свет проклиная произношение звуков; свой недостаток — акцент — он превратил в свое достоинство — акцент придавал ему шарм у местного бомонда). Такешико подозревал, что Рю периодически сливает боссу информацию о нем, поэтому приходилось изворачиваться, когда надо было провернуть что-то втихаря. Когда англичашка окончательно достал его своей ревностью и истериками, Такешико осторожно подставил его перед семьей, инкогнито сообщив супруге о своей скромной персоне. Скандал обещал быть мощным. Дело быстро замяли. Такешико получил приличные отступные, большую квартиру в хорошем районе Лондона, ежемесячное содержание на год и Рю в придачу. За это «глаза данна его больше не видели». Через несколько недель у него появился новый обожатель — молодой, симпатичный бизнесмен. Все шло как по маслу, события развивались стремительно, Такешико едва успевал их контролировать и направлять в нужное ему русло, но в какой-то момент бизнесмен залепетал об обязанностях, жене, которой он что-то должен, и прочие бла-бла-бла, в долгосрочные планы Такешико не входящие. Пришлось брать сейчас и много. Впрочем, бизнесмен потом еще долго названивал и умолял вернуться. Такешико это было уже не интересно. Министр культуры Германии попался на его пути совершенно случайно и стал легкой добычей, тем не менее принесшей максимум пользы молодому растущему организму. Он помог Такешико с гражданством и открыл двери в европейскую культуру. Теперь парень мог выставляться, участвовать за государственный счет в выездных мероприятиях, о нем много писали, говорили и всячески продвигали. Творческая жизнь стала значительно интереснее и даже начала приносить неплохой доход, конечно, несравнимый с его заработками в Японии, но зато он теперь точно не умрет с голоду, если случится конец света и все сильные мира сего неожиданно исчезнут. К тому же немецкий данна оказался щедр во всех смыслах этого слова, и при этом не требовал ничего взамен, ему просто нравилось покровительствовать «талантливому японскому мальчику». Такешико продал квартиру в Лондоне и переехал в Берлин, зачем-то прихватив с собой Рю (тот знал еще и немецкий). И все было бы совершенно замечательно, если бы через год министр скоропостижно не скончался, скромно покинув этот мир перед телевизором в ожидании ужина. Честно говоря, узнав об этом, Такешико расстроился. Дедок был хорошим человеком, хоть и не без причуд. К счастью, смерть министра не отразилась на его творческой карьере. Такешико много рисовал, писал стихи, снимал для журналов. Он оказался востребованным. Пару раз его даже приглашали прочитать лекции о современном искусстве Японии, представляя одним из ярчайших молодых художников современности. В какой-то момент Такешико решил завязать и больше не заводить покровителей. У него сейчас было всё, чтобы двигаться вперед самостоятельно и ни от кого не зависеть. Теперь он завоёвывал людей не только для того, чтобы получить доступ к их деньгам, теперь он хотел завоевать мир своим искусством. Новая цель была посложнее и нравилась ему значительно больше. Вот только тот танец, который он станцевал на краю земли для единственного мужчины в зале, не давал ему покоя — Такешико впервые в жизни испугался, что кто-то может завоевать его. — Выпьем? — предложил он в машине, чтобы хоть как-то унять несвойственную ему дрожь в коленях. — Шампанского? — усмехнулся Рю. Парень кивнул. — Я на работе, — скорчил милую гримаску телохранитель. — Чуть-чуть, — широко улыбнулся Такешико, протягиваю ему бутылку. — Шампань Миллезимэ. Вкусное. Рю осторожно открыл бутылку и наполнил бокалы золотистой жидкостью. — За мою первую персональную выставку. — За успех твоей первой персональной выставки. Они чокнулись и пригубили. — Всё будет хорошо, не нервничай, — по-отечески улыбнулся ему мужчина. — Рю, давно хотел тебя спросить. Обещай, что ответишь честно. — Обещаю, — улыбнулся. — Имей в виду, я увижу, если ты солжешь. — Хорошо, — улыбка еще шире. — Тебя ведь приставил ко мне Джейкоб, чтобы ты следил за мной и доносил. Ты до сих пор это делаешь? Он внимательно следил за мимикой мужчины. Тот усмехнулся и отвел взгляд. — Нет… Ну то есть да. Сначала так и было. Потом, когда вы расстались, я рассказывал о тебе вообще, о Мартине. Он хотел знать всё о твоей жизни. Потом наш с ним контракт закончился, Джей не стал его продлевать. Соответственно, я стал работать только на тебя. Такешико залпом выпил шампанское. Рю учтиво протянул ему конфету. — Я догадывался, — вздохнул парень, засунув сладость за щеку. Он пожал плечами. — Ну это было очевидно, поэтому… Не забивай себе голову пустяками. — Не буду, — улыбнулся он. — А можно я тоже спрошу. Мне давно это интересно, но как-то… Случая что ли не подворачивалось. — Ну? — А ты чего в кагэма подался? Ты ведь кагэма, да? Такешико удобно развалился на сидении. — Моя мать была гейшей. Родила от европейца. Через три с половиной года перед ней замаячило замужество. Ну она и продала меня за пятьсот баксов в кагэмадзяйя. Всю жизнь я рос с мыслью о том, что должен за еду, одежду, учителей, воздух, крышу, солнце и небо. Потом один парень рассказал мне, что если продать мизуагэ подороже, то можно вырваться из кабалы. Я готовился к этому больше года. Учился танцевать. Думал, как сделать это так, чтобы поразить всех, чтобы заплатили побольше, я очень хотел вырваться из-под опеки матушки. Мне было одиннадцать, когда это произошло. За меня заплатили около двух миллионов. — Йен? — присвистнул Рю. Такешико одарил его презрительным взглядом: — Долларов. До меня самая большая сумма за мизуагэ какой-то гейши составила всего семьсот двадцать тысяч. Тот парень… Мой старший брат… Ну, который рассказал мне о мизуагэ… Он многому меня научил в постельных делах. Окаа-сан тоже. Я был ее идеальным кагэма и, думаю, приносил неплохой доход. — А мать? — Я больше ее никогда не видел. Нет, можно было ее, конечно, найти, но я не хотел… — Он поморщился и отвернулся. — Зато в Англии я нашел своего отца. Он совершенно не помнил моей матери. Предложил мне пятьсот фунтов… Какая-то волшебная сумма… Одна продала меня за пятьсот баксов, второй пытался откупиться пятьюстами фунтами. На тот момент на мне одежды и украшений было почти на десять тысяч… — Фыркнул брезгливо. — А имя мне в кагэмадзяйя поменяли. Окаа-сан называла меня Такешико — бамбуковый принц. На родине мои данны предпочитали называть меня просто принцем. Я купался в роскоши. — Почему уехал? — Один клиент натравил на меня якудза за то, что я подружился с его сыном. Испугался, что я расскажу ему, что папа любит трахать мальчиков. Мне и тринадцати не исполнилось, когда он взял меня под свое покровительство и регулярно имел на протяжении шести лет, называя именем сына. Потом я, конечно, понял, что якудза просто так не промахивается, и что меня хотели всего лишь напугать, но проверять свою догадку не стал. Джейкоб потому тебя ко мне и приставил, что боялся за мою жизнь. — Такешико громко рассмеялся. — Можно подумать, ты защитил бы меня от них! Рю загадочно улыбнулся и отвернулся. Он защитил… В фойе международного центра, где проходил форум «Современная Япония», в рамках которого должна была состояться персональная выставка молодого художника Такешико Миято, а потом благотворительный концерт и аукцион с участием многочисленных европейских звезд, было полно народу. Журналисты, как голодные воробьи метались между звездами — хлебными крошками. Бесчисленная свита хлопотала вокруг своих хозяев, сдувая пылинки с идеальных пиджаков господ и поправляя выбившиеся из причесок волоски у дам. Организаторы наводили последний лоск перед приездом консула Японии и канцлера Германии. Телохранители и того, и другого, тщательно изучали местность. Такешико курсировал между присутствующими с бокалом шампанского, сканируя толпу взглядом. Периодически он обменивался со знакомыми несколькими фразами, болтал о пустяках, принимал поздравления, раздавал интервью. Пара вопросительных взглядов на Рю. Тот качает головой. Такешико сильнее растягивает губы в улыбке и идет дальше. Скоро открытие… Марла подтвердила участие… Антилопа что-то не торопится на встречу к нему. — Праздник Танабата… Его еще называют Праздником искусств или Праздником звезд — это один из любимейших праздников в Японии. — Консул говорит со смешным акцентом. Такешико ловит себя на мысли, что, наверное, со стороны он выглядит точно также. Надо будет подтянуть произношение. — Согласно легенде отец прекрасной Орихимэ запретил дочери видеться с возлюбленным Хикобоси чаще одного раза в год. И только в седьмую ночь седьмого месяца им разрешено встретиться. Считается, что если в этот день и эту ночь влюбленные сердца соединятся… — Сегодня Танабата… Как он мог забыть? Кстати, в этом есть что-то символичное. Вот только его Хикобоси где-то застрял. А еще на бамбуке надо завязать ленточку и загадать желание… Не забыть бы сделать… — Молодой, талантливый художник, чьи картины пронизаны страстью… — Хвалебные речи летят из динамиков. Такешико сдержанно улыбается. — Критики высоко оценили… — Он старается не смотреть на толпу, стоящую перед ним. — Каждая его работа наполнена любовью, которая сочится… — Что за ахинею несет консул? Вспышки фотокамер. Такешико позирует. Сегодня его первый настоящий триумф на чужой земле. Сегодня он настоящая звезда. — Соединяет две страны… — Рю подает знак — Марла приехала. Сердце пропускает удар. Да что же это с ним такое, черт побери?! Разрезать ленточку. Запустить народ в зал. Исчезнуть. — Следи в оба. Он не должен меня увидеть раньше времени. — А если увидит? — Дашь знать. Полноценно следить за ним не получалось — Такешико одолели журналисты, постоянно отвлекали вопросами. Рю, неотступно следующий за подопечным, в короткие паузы сообщал, что сейчас Каулитц общается с коллегами по цеху, а вот сейчас что-то обсуждает со своей певичкой, а в настоящий момент бросил несколько взглядов на картины. — На какие? — безразлично интересуется Такешико. Телохранитель видит, как у него перехватывает дыхание, а глаза открыты чуть шире обычного. — На серию с драконом, — с трудом сдерживает улыбку Рю. Парень нарисовал полсотни картин сразу же по возвращению из Вьетнама. Не надо быть востоковедом и разбираться в японском символизме, чтобы понять, что он крупно попал. — И как? — Голос звенит. Сердце стучит в ушах. — Не могу сказать. Я со спины его видел, — дразнит его Рю. На самом деле Каулитц внимательно их рассматривал. И если он не дурак, то сопоставить собственные дреды и лохмы парня сможет и без посторонней помощи. — Господин Миято, можно задать вам несколько вопросов? — Микрофон к губам, свет в лицо. Такешико тут же преображается. — Как вы считаете… Рю мельком бросает взгляд на толпу и натыкается на пристальный взгляд Каулитца. Тот впился в затылок Такешико, словно силой мысли приказывая ему повернуться. Рю как бы между прочим касается кончика носа. Такешико резко замолкает. Секунда. Это было то, чем Рю мог любоваться часами — плечи парня расправляются, подбородок поднимается, с плеча небрежно падает ткань и голова изящно поворачивается в ту же сторону, демонстрируя журналистке длинную шею и плавную линию ключицы, а Каулитцу — идеальную линию шея-плечо, точеный профиль и часть татуировки белого дракона. Такешико поправляет ткань, проводя пальцами по смуглой коже плеча. Кисть настолько изящно изогнута, запястье такое красивое, что зрители этого маленького спектакля невольно сглатывают. Он снова начинает говорить, как ни в чем не бывало. Рю незаметно усмехается — вряд ли журналистка сейчас в состоянии полноценно провести интервью. Каулитц хищно улыбается — узнал. Глаза парня тоже светятся. Теперь он по-настоящему счастлив. Видимо, игра в кошки-мышки доставляла Такешико скрытое садистское удовольствие. Рю заметил, что охранник Каулитца, кажется, Маркус, пристально следит за парнем. Впрочем, о том, что Рю следит за Каулитцем, Маркус, похоже, тоже догадался. Периодически они обменивались взглядами, не скрываясь друг от друга. Каулитцу и его певичке не дают прохода журналисты. Как только отходит одна съемочная группа, тут же подлетает другая, а на очереди уже стоит третья. Такешико легко скрывается в толпе от постоянно отвлекающегося на журналистов мужчины. И только цепкий взгляд серых глаз Маркуса четко фиксирует его передвижения по выставочному залу. — Такешико, иди к себе в гримерку и не выходи оттуда, а я отвлеку его охранника. Или ты хочешь поиграть? — Нет. После аукциона. Рю оценивает обстановку. Вот сейчас можно. Сейчас Маркус отвлекся, а Каулитц снова дает интервью и стоит к ним спиной. Такешико скрывается за ближайшей дверью. Рю специально отходит от нее подальше и встает так, чтобы Маркус его сразу же увидел. Они снова обменялись взглядами. Рю вежливо кивает и сдержанно улыбается. Маркус делает вид, что всего лишь праздно глазеет по сторонам. Скоро начнется аукцион. Гостей приглашают в другой зал. У каждого приглашенного свой столик. Рю уже проверил — их с Каулитцем рассадили в разных концах зала. — Дамы и господа, внимание! Лот номер семь! — азартно сообщает мужчина с импровизированной сцены. На экране появляется самая любимая картина Такешико. — Лот номер семь предоставлен для нашего благотворительного аукциона Такешико Миято. Одна из лучших его работ. «Сны дракона» — так называется эта картина, выполненная тушью в технике суйбокуга… Такешико нервничает. Косится в сторону стола Тома. Они совсем не видят друг друга — между ними так много столов и людей, такое большое расстояние, что никакой надежды на встречу взглядами нет и быть не может. — Маркус знает, где мы, — шепчет Рю. Парень вздрагивает и непонимающе смотрит на телохранителя. — Выразительность работы достигается благодаря максимальной лаконичности. Каждый мазок кисти очень экспрессивен и многозначен. Здесь ярко проявляется принцип японской эстетики ваби-саби — сочетание простого и изящного. В отличие от западных техник, художник не пишет конкретный предмет, он изображает образ, суть этого предмета. При этом работы в технике суми-э лишены чрезмерной детализации и предоставляют зрителю простор для фантазии. «Сны дракона» — это слияние двух начал. Мужчина откинулся назад, запрокинул голову. Его волосы рассыпались по холсту причудливым узором. Из живота мужчины словно вырывается другой человек — тонкий, без пола, непропорциональный, слишком гибкий. Он выполнен штрихами и не понятно, то ли это фантазия мужчины, то ли настоящий человек, сидящий на нем. Цвет в черно-белое схематичное изображение людей добавляют тщательно прорисованные зеленые побеги бамбука. Молодые, мощно и быстро растущие побеги бамбука символизируют напор молодости, её здоровую и несгибаемую силу. Мурашки бегут по телу. Хотел бы он сейчас увидеть его лицо. Хотел бы пробраться в его мысли и прочитать их. Хотел бы узнать, что он думает об этом. — Но в картине есть и еще одна тайна, скрытая от глаз посторонних. Слишком интимная, слишком личная. — Свет на экране погас. Картину подсветили ультрафиолетом. — Два дракона — черный и белый, инь и янь, переплелись на этом холсте в битве не на жизнь, а на смерть. Символ бессмертия, символ двух начал. Символ борьбы человека с самим собой. Дракон — это испытание, которое нужно пройти, чтобы получить сокровище. Сражение драконов — это инициационная мистерия с символикой временной смерти и возрождения. Итак, господа, лот номер семь. Такешико Миято. «Сны дракона» — рисовая бумага ручной работы, тушь и люминесцентная краска. Начальная цена семь тысяч евро. Шаг — одна тысяча евро. Такешико делает большой глоток шампанского. Ладони вспотели. Глупый спор с самим собой. А вдруг проиграет? Вдруг ничего не получится? Черт! Ну почему он так далеко?! Почему не видит его глаз?! — Что-то мне нехорошо, — бормочет парень, делая попытку подняться. Раньше «Сны» назывались «Любовь дракона», но Такешико решил, что это название «в лоб» картине не подходит. Ведь что такое любовь — сон разума. А он, как известно, порождает чудовищ. — Подожди пару минут. Торги хорошо идут. Ведущий молодец. Так представил картину, что я сам готов ее купить. — Восемьдесят тысяч раз. Такешико нервно сглотнул. Когда они успели так поднять цену? Кто? — Восемьдесят тысяч два, — тянет ведущий. Кто купил его любовь? — Восемьдесят тысяч три. — Громкий удар молоточком. — Продано! КТО?! — «Сны дракона» уходят к госпоже за третьим столиком. Поздравляю. Такешико поджал губы. — А мы переходим к следующему лоту… — Мне надо выйти, — встает парень. Рю поднимается за ним. Они идут по фойе в сторону туалета. Такешико расстроен. Он бы очень хотел, чтобы его «Любовь» попала к Тому. Но чудес не бывает. Кагэма не может любить. Кагэма может только повелевать и властвовать. Рю проверил туалет и позволил подопечному войти туда. Сам остался снаружи. Такешико склонился над раковиной, плеснув в лицо холодной водой. Соберись, тряпка. Никакой любви не существует. Холодный расчет — вот то, что должно быть в его жизни. Когда ты любишь, ты слабый и уязвимый. Он сильный. Он никогда и никого не любил. И не будет любить. Телохранитель преградил путь мужчинам в сортир. Маркус с вызовом смотрел на него сверху вниз. Лицо японца не выражало ничего, кроме святой безмятежности. Большая фигура обычно бывает дурой. Уж чем-чем, а габаритами напугать Рю еще никому не удавалось. — Он там один? — спокойно спросил Каулитц, отодвинув своего телохранителя в сторону. Рю не ответил. Даже не моргнул в его сторону. — Не пускайте никого внутрь, пока я или… Та-ке-ши-ко… не позовем вас. Рю не сдвинулся и на миллиметр. Том набрал в легкие воздух и очень тихо и быстро проговорил: — Ты ведь всё знаешь. — Я предупрежу. — Не надо. — Может, он не захочет. — Поэтому ты весь вечер следишь за мной? — Том усмехнулся и покачал головой, делая шаг вперед. Рю немного отклонился, пропуская его, и снова вернулся на исходную позицию. Маркус встал рядом. — Надеюсь, они не перебьют друг друга, — едва слышно вздыхает немец. — У Такешико пятый дан по каратэ, — гордо ухмыляется японец. Том старался ступать как можно тише. Сердце колотилось так громко, что хотелось оставить его у входа, лишь бы оно не выдало его. Шумела сушилка для рук. Билл стоял к нему спиной. Том улыбнулся. В два шага пересек помещение с раковинами и впечатал парня в кафель, схватив за руки и с силой прижав их к стене. Тот дернулся, пытаясь вырваться, но Том вжался в него телом. Запах бамбука и сандала. Тело словно током прошило. Он провел носом по шее, втягивая любимый аромат его кожи. Нежно укусил за мочку. Покрыл маленькими поцелуями плечо, грубо сдергивая с него тонкую ткань. Дракон едва ли не мерцает в полумраке белым. Том припал к нему губами, потерся небритой щекой. Господи, как же он соскучился по нему. Одна рука все так же сжимала запястья. Вторая опустилась вниз, задирая топ, касаясь теплого живота. Билл рвано выдохнул, стараясь повернуть голову. Том попытался поцеловать его в губы. Вышло неуклюже и слюняво. Парень улыбнулся. Рука расстегивает ремень на его джинсах. Нетерпеливо дергает язычок молнии. Том запускает руку в штаны и с удовлетворением отмечает, что мальчишка возбужден. Укус в шею. Пальцы крепко обхватывают ствол. Том отпускает руки, сдергивает с него джинсы, снимает джинсы с себя. Билл сильнее прогибается в пояснице, прижимаясь к нему задницей, закрывая глаза. Том проникает нетерпеливо, грубо, одновременно кусая плечи, оставляя на них следы зубов. — Ты сейчас… Жестко вбивает он его в стену. — …соберешь… Толчок. — …свои… Укус. — …шмотки… Толчок. — …и… Толчок. — …переедешь… Поцелуй. — ко мне. С губ Билла срывается стон, от которого Том едва не кончает. — С чего вдруг? — скулит парень. Том бьет со всей силы, сжимая его член, грубо дергая его вверх-вниз. Билл взвыл от боли. — А с того, что отныне… Еще такой же сильный толчок. — Повторяй за мной! — приказывает властно. Толчок. — Отныне… Билл стонет, стараясь больше прогнуться вперед и сгладить угол вхождения. — Ты согласен… Толчок. — …быть… Толчок. — …со мной… Толчок и укус в загривок. — …в горе… — Аааа… — …и в радости? Рука быстро движется по стволу вверх-вниз. Билл царапает ногтями кафель. Тяжело дышит и протяжно стонет. — Отвечай! — рявкает ему в ухо Том. — Ты согласен… Толчок. — …пока… Язык скользит по коже, на которой горит белым дракон. — …смерть… Толчок. — …не разлучит?.. Пальцы парня судорожно вцепились в его бедра. До синяков, до кровавых царапин. — Да? Толчок. — Отвечай мне да! — Да! — хрипит Билл, вытягиваясь под ним вверх, кончая. Том не позволяет ему соскользнуть. Со всей силы прижимает его тело к своему. — Объявляю нас… Снова бьет бедрами. — …мужем и… Всё. — Твою мать!... Аааа… Боже… Он замер, изливаясь в него. Хотелось поджать ноги от удовольствия. Но надо было держать ослабевшего мальчишку. — Объявляю нас мужем и… мужем, — прошептал ему в затылок. — А теперь давай что ли поцелуемся? Билл повернулся к нему лицом. Том ласково поглаживал его обмякший член и мошонку. Притянул за волосы и осторожно поцеловал, подтягивая себе и ему джинсы. — Маньяк, — фыркнул парень, сползая по стене на пол. Штаны расстегнуты, голова взлохмачена. — Твой муж теперь, между прочим, — уселся рядом с ним Том, доставая и прикуривая сигарету. Билл покосился на него неодобрительно. — Ты ничего обо мне не знаешь, — забрал у него сигарету. Нервно выпустил дым через ноздри. — Плевать. — Том поднял его кисть и затянулся, не забирая сигареты. — Я люблю тебя и это главное. Билл снова сделал затяжку и нервно выдохнул. — Мог сразу сказать, что ты художник, и не прикидываться идиотом. Парень закатил глаза и открыл рот, чтобы возразить. — Молчи лучше, — остановил его мужчина. Потом повернулся и улыбнулся: — Привет, кстати. Билл рассмеялся и подавился дымом, закашлялся. — А куда ты дел свой телефон? Я много раз звонил тебе… — У меня его подрезали во Вьетнаме. Том поцеловал его в висок и улыбнулся. — Как думаешь, твоя картина будет хорошо смотреться в нашей спальне? Надеюсь, я один догадался, кто именно на ней изображен. — Ее купила какая-то баба, — расстроено пожаловался парень. — Ее купил я. Вик хотелось поучаствовать в аукционе, и я позволил ей потратить мои деньги на твою картину. Билл тут же просиял, но быстро взял себя в руки, гордо отвернулся и буркнул: — Она светится в темноте. — Ну и отлично. Буду любоваться тобой ночью под ее свечение, — усмехнулся Том и положил руку ему на плечи. Голова Билла как-то сползла ему на живот, он поджал ноги, как ребенок, и стал казаться маленьким и беззащитным. Рука Тома соскользнула на его бедро. Даже сейчас, сидя на полу общественного туалета с наспех надетыми штанами, Тому было очень уютно рядом с этим человеком, которого он уже не надеялся когда-либо увидеть снова. Но сегодня он нашел своего белого дракона и больше не отпустит. Ведь некоторые сны обязательно должны становиться явью. Том взял его руку, прижался к ладони губами и ласково прошептал: — Чертовы пятки Будды. — Ты тоже? — захихикал Билл. — Кто же знал, что они работают… Спящий подлец. — Мерзавец, — поддакнул Том, размышляя, чего бы еще попросить у Будды.

11 августа 2012 — 4 января 2013 Москва