Daddy fucked me and I loved it

"Аудиенция" с главой колледжа была закончена хлесткой пощечиной. После удара наступило молчание, прерываемое только назойливым жужжанием люминесцентной лампы над головой. Шумно, практически всхлипнув, втянув воздух, Риз принял пощечину так, как должен был принять "хороший сын". Молча. Он накрыл холодными пальцами горящую кожу и с потаенной ненавистью проследил за удовольствием в глазах Васкеса. Ректор вовремя спрятал нахальную ухмылку в свою широкую ладонь, надеясь, что она не будет замечена отцом или сыном, но пламя в глазах спрятать было невозможно. Одного взгляда было достаточно для того, чтобы внутренности Риза свернулись спиралью от отвращения: он практически физически чувствовал, как этот ублюдок топчет его, прибегая к помощи Джека, только чтобы не запачкать свои руки. Обидно было не столько от того, что отец ударил его, сколько от того, что перед этим ударом Риз не успел сказать все, что думает о Хьюго Васкесе, иначе он был бы действительно горд собой. Но после удара нужно молчать и слушать. Таковым было негласное правило, которое было прекрасно известно обоим членам семьи. Оно противоречило методу "кнута и пряника" и было, скорее, утрированной версией метода "кнута", но всегда действовало безотказно. До тех пор, пока тебя не ударили, твой язык развязан, но после удара ты можешь говорить только то, о чем тебя просят. Или... К чему принуждают. Риз не видел принципиальной разницы между "просьбой" и "принуждением". Джек считал первое унизительным, а второе - необходимым. И... В чем-то он был прав. Риз пытался себя убедить в его правоте, чтобы щека болела чуть меньше. Джек отказался пожимать протянутую ему руку, и Риз слабо улыбнулся уголком губ. Значит, его отец прекрасно понимал, какая змея восседала перед ним, выпячивая грудь колесом, выдавливая из себя желчь и яд, чтобы добиться желаемого. Такие люди не остановятся ни перед чем ради достижения цели, и в данный момент целью было унижение одного "зарвавшегося юнца", который, наперекор довольному змеиному взгляду, прекрасно осознавал, что пощечина - меньшее, что можно считать унижением. Рука, к слову, была протянута не ради рукопожатия, а ради купюры, которая могла бы "сгладить острые углы произошедшего инцидента", но Джеку было плевать. Его не пугали конфликты сына со сверстниками или даже с преподавательским коллективом. Одним синяком больше, одним меньше; одним зачетом больше, одним меньше - какая разница? Риз стерпит так же молча и так же послушно, как стерпел пощечину от отца, а если решит ответить, то, возможно, даже вызовет гордость за себя. Другое дело, что этот щенок не умел держать язык за зубами, за что и был бит, причем неоднократно, и будет бит в скором будущем. Воспитывать детей - каторга. Терпеть воспитание - каторга не меньшая. Риз надеялся, что пощечина станет точкой. У Джека была достаточно тяжелая рука, поэтому можно было хотя бы предположить, что одним ударом все обойдется. Но, видимо, сегодня у его отца было слишком плохое настроение, чтобы с миром отпустить свое нерадивое дитя. В этом заключалась самая главная проблема жизни "под крылом" властного родителя - родитель имеет вредную привычку срываться на ребенке за все, что тот делал или не делал. И даже праведный гнев при этой жестокой дотошности кажется несправедливым наказанием. - Сколько ты прогулял? Джек уже завел машину и набрал приличную скорость. Значит, бежать было некуда. Разве что выйти на полном ходу, размозжить себе голову, сломать все конечности, возможно, даже умереть... Иногда казалось, что "смерть" звучит лучше, чем этот металлический тон. Все, что угодно, звучит лучше, чем голос, переполненный лживым спокойствием. Риз знал своего отца. Такой голос был предзнаменованием чего-то ужасного. Нужно было заранее придумать, куда сбежать и как спрятаться, чтобы получить как можно меньше ушибов. - Ты собираешься меня игнорировать? - не отрывая взгляда от дороги, мужчина протянул руку и отвесил сыну затрещину, стоило тому только задуматься. - Ты либо отвечаешь мне, либо я выталкиваю тебя из машины и эту ночь ты проводишь, захлебываясь кровью, в кювете. О. Джек читал мысли. - Неделю, - Риз, неуклюже увернувшись от второго тумака, повернулся к окну, надеясь рассмотреть трассу на наличие встречных машин, чтобы случайно не оказаться под колесами, если предупреждение будет выполнено. Быстро мелькали за окном всполохи фонарей, загораясь и потухая, как маленькие, но близкие к земле звезды. Неоновые вывески раздражали взгляд своим напыщенным пафосом. На улице уже давно сгущалась тьма, которая подбиралась все ближе и ближе к городу с наступлением осени. Риз невольно задумался о том, насколько сыро и холодно может быть в кювете после дневного дождя. Он и не думал о том, что Джек может шутить. Он не умел. - Хватит пиздеть мне, Риззи, - хищно усмехнувшись, Джек повернул голову к сыну, потратив несколько секунд на то, чтобы рассмотреть алый след на его щеке, - я знаю как минимум о месяце пропусков. Думаешь, что сможешь так просто откупиться от меня жалкой ложью? Или ты хочешь, чтобы я еще раз поговорил с твоим мудоректором? Где ты, блять, пропадаешь, вместо того чтобы ходить на занятия? - Иногда я просто не могу на них ходить. И это была чистая правда. Например, он не мог пойти в колледж три недели тому назад, когда он "случайно" упал с лестницы, рассек себе висок и подвернул лодыжку. На нижней ступеньке, кажется, до сих пор сохранился маленький след от засохшей крови. Или, например, около месяца назад, когда он даже не мог встать из-за трещины в ребре, которое мешало ему дышать. Он практически ползком выбирался из дома и оставался у Вона, который... Который все понимал. Которому Риз настрого запретил поднимать на уши социальные службы, полицию и родную мать. Некоторые вещи должны оставаться между отцом и сыном, не нуждаясь в разглашении. Нет. Риз не был напуган. Нет. Ризу не нужна была помощь. Нет. Ризу не нравилось. Нет. - А что насчет курения, м? - конечно, чисто случайно в этот момент Джек сам закурил, смакуя каждую затяжку назло сыну. - Чему тебя учил папочка? - Курение убивает, - Риз повернул голову в сторону Джека, наблюдая за тем, как тонкие потрескавшиеся губы обхватывают фильтр. Горящая щека помнила не только удар тяжелой руки, но и грубые прикосновения этих губ, и... Было в этом что-то... Определенно неправильное. - А еще чему? Джек выдохнул дым Ризу в лицо, и парень не заметил, как жадно втянул его ртом. - Я должен быть хорошим мальчиком и не создавать проблем. Машина остановилась возле дома. Джек в последний раз глубоко затянулся. - Руку. Риз запаниковал. Он постарался незаметно дернуть ручку двери, чтобы выйти из машины и забежать в дом, где всегда можно было спрятаться в своей комнате или на чердаке, но дверь не поддалась. Сердце рванулось прочь из груди, но сам парень застыл на месте, как загнанный зверь, оцепеневший перед охотником. Из него выбили защитную реакцию и инстинкт самосохранения, поэтому он не бился и не собирался рвать дверь, он просто глубоко вдохнул и выдохнул, поджав губы, не в силах протянуть руку. В итоге, не дождавшись исполнения приказа, мужчина сам прихватил парня за запястье и дернул его на себя, после чего яростно вжал тлеющий конец сигареты в ладонь Риза. - Тогда какого хуя меня отрывают от работы ради того, чтобы прибрать дерьмо за тобой, маленький засранец? Тихо всхлипнув, Риз прикусил воротник своей куртки. За этот же воротник его втащили в дом. Как же сильно он ненавидел Васкеса. - Стол, Риззи. Джек успел разуться, кинуть ключи на тумбочку, поправить прическу, включить свет. Риз остался в дверях, припав губами к только что оставленному ожогу. Отвратительный вкус. - Ты, блять, оглох? Схватив сына за грудки, Джек оттащил его от двери, швырнул к стене и вскинул руку, указывая на обеденный стол. Риз по привычке вжал голову в плечи, уворачиваясь от увесистой руки так, будто ему предназначался удар, но, заторможенный и дезориентированный, молча скинул куртку, оставив ее на полу и подошел к столу, согнулся пополам, упершись локтями в шершавую поверхность. Почему-то руки дрожали так, что было сложно удержать их в одном положении, поэтому Риз лег грудью на стол, непроизвольно вскидывая бедра. Спрятав лицо в сгибе локтя, парень закрыл глаза, возвращаясь к мыслям, которые пытали его всякий раз, когда он оказывался в этой позе, уткнувшись носом в чертов обеденный стол. Так бы обращался Джек с Ангел? Если бы суд рассудил иначе. Если бы не было развода. Если бы сейчас не Риз, а Ангел стояла, разведя в стороны тощие ноги, перед своим отцом? От этого становилось мерзко. Он боготворил дочь и ненавидел сына. В этом было что-то... Своеобразно правильное для Джека и невообразимо обидное для Риза. Он не был хуже. Он ничем не отличался. Он не заслужил отношения, которое не помещалось в слово "унижение" и выползало из него в другое слово - "насилие". Из всех возможных вариантов развития событий Джек выбрал самый грязный, самый отвратительный, самый неверный. Он не был "плохим" отцом, но и отцом в привычном понимании этого слова - не был. Он не испытывал к сыну отцовских чувств и воспринимал его, как кусок мяса, вполне симпатичный, достаточно доступный, удивительно дешевый. Лучше всякой шлюхи. Не просит денег. Не жалуется. Не мешается под ногами. Только скулит и виляет задницей, как щенок, ожидая брошенной кости. Но как бы Джек относился к дочери, которая за долгие годы разлуки тоже едва ли могла возбудить в тиране "отцовский инстинкт"? Риз подавил нервный смешок, представив сестру на своем месте. Сцена из дешевого порно. Парень кончиком языка коснулся ожога, который все так же горчил пеплом и отдавал металлическим привкусом сукровицы. Вкус не поменялся. Но отвратительным уже не казался. Что-то снова сломалось, и это "что-то" сломало Риза. - Штаны с тебя я буду снимать? "Было бы неплохо" - метнулось в мыслях маленькой жгучей искрой, но моментально погасло, не оставив после себя ничего, кроме мерзкого запаха зажженной серы. Стараясь не поворачивать голову к отцу, чтобы лишний раз не видеть его лицо и не показывать зардевшееся свое, Риз расстегнул брюки и вместе с трусами спустил их до щиколоток, после чего вновь вернулся в ставшее привычным положение. Чем меньше шума и дерзости - тем раньше он пойдет спать. За спиной звякнула тяжелая, увесистая стальная бляха с оттиском-эмблемой какой-то фирмы. Джек носил только самые дорогие вещи, но из всего их разнообразия лишь ремень подходил для... "Воспитательных целей". Сколько раз на спине Риза оставался кровоподтек в форме этого оттиска? Сколько раз густой желто-зеленой краской наливались пятна неестественных, прямоугольной формы, синяков? Множество. Множество раз. Сейчас же Джек сложил атрибут одежды пополам, пару раз замахнувшись, чтобы оценить будущий вид. Что-то первобытное, еще не успевшее погибнуть, детское и обиженное вспыхнуло в Ризе и раздалось жалким подобием плача. К этому все шло. Он будет хныкать, как маленький мальчик, недовольный своим наказанием, и не потому, что ему было действительно страшно. Вовсе нет, страх испарился в первые несколько десятков раз. Он будет хныкать, потому что папочка это любит. - Неужели я не предупреждал тебя о том, к чему приведут прогулы? Со свистом дорогой кожаный ремень опустился на обнаженные ягодицы, выбив слишком громкий вздох. Риз подавился воздухом и прикусил губу. На бледной коже вспыхнула алая линия. - Предупреждал... Риз не заметил, насколько тихо и неуверенно он начал отвечать. Привычка. Условный рефлекс. В него методично и регулярно вбивали послушание, от которого было практически невозможно избавиться, и оно было единственным, от чего он избавляться не хотел. Его согревала иллюзия потенциальной защищенности. - И кто же виноват в случившемся? Еще один удар оставил такую же широкую красную полоску, которая моментально побледнела. Перестарался. Слишком сильно. Синяк останется надолго. - Я виноват... Третий удар был "подарком" за признание. Риз, не успев привыкнуть к предыдущему, прошипел что-то матерное в сгиб локтя и застыл, понимая, что Джек услышал. - Следи, - удар. - За, - удар. - Языком! Удар. Отцу удивительно хорошо удавалось чеканить ремнем тот же ритм, который чеканило загнанное сердце. Казалось, что каждый новый шлепок был гораздо сильнее предыдущего, и постепенно боль жаром расплывалась по ногам и спине. Глаза начали резать слезы. Плохо. - Что я должен делать с таким хуевым сыном, Риззи? Кожа не выдержала очередной удар. Тонкая кровавая полоска легла на ягодицы и была моментально стерта грубой мужской ладонью. Это не помешало крови проступить вновь. - Наказать... - Я тебя не слышал, сынок. - Наказать. Слезы душили, комом собравшись в глотке. Отвратительно. Жалко. Джек замолчал. Подарив Ризу возможность насладиться тишиной хотя бы на пару мгновений, он зашелся зычным смехом, прежде чем ударить снова. Добившись ответа и выбив из сына горькие, горячие слезы, он продолжал хлестать того ремнем, постепенно сводя перерывы между ударами до доли секунды. Чем меньше был перерыв, тем громче вскрикивал парень, до скрипа сжимая зубы, чтобы не сорваться на вопль. От непрекращающейся боли Риз дергался и ерзал грудью на столе, тщетно пытаясь избежать очередного шлепка, но из-за этого получал сильнее и протяжно скулил, не имея возможности вырваться из хватки. Дрожали уже не только руки: трясло все тело, и некуда было сбежать от дрожи, и некуда было сбежать от слез. Внезапно очередного удара не последовало, и Риз напрягся всем телом, молча ожидая. Джек опустил руку на шею сына и несколько раз провел ладонью от линии роста волос до лопаток, своеобразно поглаживая, как нашкодившую собаку. В этом прикосновении не было ничего. Ни нежности. Ни тепла. Ни понимания или сожаления. Лишь холодный расчет и невыраженная похоть. Все нутро отрицало эту обманчивую, грубую ласку, но тело, от нее млеющее, принимало ее, как самый ценный дар. Риз не мог прекратить всхлипывать, но непроизвольно поднимал голову, подставляя открытую шею отцу. Странное, ядовитое тепло расползалось по его груди, когда он чувствовал на себе прикосновения сухой, горячей, грубой кожи, когда пальцы сжимались капканом на горле и резко его отпускали. Жажда нежности была куда более жалкой, чем попытка избежать боли, и, смешиваясь, они возбуждали какое-то странное, мазохистское удовольствие, неясное даже самому Ризу. - Теперь ты будешь хорошим мальчиком, м? Парень кивнул, зажмурившись, когда гладящая его рука опустилась на волосы, но боли не последовало. - Значит, будешь делать все, что папочка тебе скажет? Джек кинул ремень на стол рядом с лицом сына. Послышался плевок, и широкая влажная ладонь, смоченная вязкой слюной, легла на промежность Риза. - Д... - парень запнулся, чувствуя, как отец проталкивает в него указательный и средний пальцы. - Да... Как будто это происходило впервые. Всегда, как впервые. Джек пренебрежительно бьет несколько раз носком ботинка по щиколоткам парня, заставляя шире развести ноги. Спущенные к полу брюки мешали и не позволяли сделать это должным образом, но Риза слишком трясло, чтобы он мог сейчас встать ровно и стянуть с себя штаны. Колени дрожали, как перед казнью, и было сложно расслабить тело, застывшее каменным изваянием в ожидании боли. Прикусив язык, чтобы не проронить ни одно слово раньше того времени, когда разрешено будет кричать, он повернул голову, уставившись на лежащий рядом ремень. Кровь. Он видит на нем кровь. Не слишком много, всего несколько алых линий, которые практически не заметны на черном глянце, но от их вида становилось дурно. Хоть и не... Настолько дурно, как от пары пальцев внутри себя. Джек его не подготавливал. Подготовка подразумевает хотя бы малейшую заботу о последующих действиях, а забота... Не была тем, что намеревался почувствовать и принять Риз. Джек открыто трахал, вбивая пальцы в утратившее податливость тело грубыми толчками руки, и Риз, сам того не желая, подался бедрами навстречу отцу, почувствовав давление на простату. Разумеется, это не останется незамеченным. Разумеется, это еще много раз припомнят. Сложно было назвать ощущение приятным до тех пор, пока горячая рука касается изуродованной ремнем кожи, но оно отвлекало от боли, и оно было единственным, на что действительно можно было отвлечься. На что... Хотелось отвлекаться. Предвкушение боли роднилось с предвкушением удовольствия. В моменты, подобные этому, эти чувства вовсе были нераздельны. Риз привык к тому, как резко его накрывает холодная волна смешанных чувств, пронзая электрическим разрядом. Все было неправильно, и "неправильность" была превращена в один из самых почитаемых культов этой семьи. Риз не воспринимал секс наказанием или поощрением. Он воспринимал его приказом, который следует выполнить. Отпустив волосы сына, мужчина расстегнул ширинку и грубо развел в стороны алые от недавних ударов ягодицы, срывая с губ парня еще один крик. Сеть длинных, тонких царапин, накладывающихся друг на друга, уродует мягкую кожу, и Джек проводит вдоль одной из царапин пальцем, размазывая то небольшое количество крови, которое удалось собрать. Риз дергается в сторону на неустойчивых ногах, ему больно, и боль отрезвляет, мешает расслабиться, поэтому приходится огладить алую кожу, стараясь успокоить. Джеку вовсе не нравится притворяться заботливым, но забота необходима, как плата за товар, которым в данный момент являлось тело сына. Алчный взгляд на вещи - порой самый правильный. Мелкие капли пота стекают по пояснице Риза, оставляя влажные дорожки, и к его мокрой спине липнет неаккуратно задранная рубашка. Острыми углами выглядят напряженные лопатки, неестественно быстро бьется сердце. Парень выглядит глупо и жалко, тяжело дышит, стараясь не потерять сознание, и заплаканные глаза блестят слишком зло, слишком яростно для жертвы. Джек помогает себе рукой и достаточно грубо входит в парня, заставляя его отпрянуть, неосторожно дернувшись на столе и смахнув рукой ремень. Риз громко шипит и прогибается в спине, но продолжает елозить на столе, царапая короткими ногтями дерево. Мужчина отвешивает еще один шлепок по заднице и сжимает руками запястья Риза, одним широким жестом заламывая его руки за спиной. Джек не бывает нежен. Нежность ему не дается и не нравится, поэтому он считает ее синонимом слабости, а слабость - удел плачущего и стонущего под ним Риза, но никак не его самого. Качнув бедрами, мужчина больше не встречает сопротивления и довольно усмехается, услышав стон. Как быстро дикий нрав отходит на второй план, подстегнутый болью. Риз - мальчик послушный, и знает, когда приходит время прятать гордость и переставать играть в недоступность. Он хнычет, кусает губы и пытается уткнуться носом в стол так, чтобы спрятать глаза, повторяя, как сильно он ненавидит своего отца, но они оба знают, насколько смешна и нелепа эта ложь. Риззи любит папочку. Джек не считает нужным двигаться медленно. Он не впервые "наказывает" сына таким образом и знает, когда стоит остановиться, а когда можно толкаться яростно и глубоко. Пошло и грязно звучат влажные шлепки соприкасающейся кожи, и Риз постепенно замолкает, не имея никаких сил для того, чтобы кричать или плакать. Перед глазами вовсю цветут яркие разноцветные пятна, вызванные головокружением от нехватки кислорода. Совсем скоро его молчание сменяется довольными вздохами, а чуть позже - стонами, после которых любая попытка изобразить гримасу отвращения на милом личике терпит крах. Джек прихватывает его за горло и поворачивает голову, всматриваясь в стеклянные, полуприкрытые глаза, в которых нет ничего, кроме бездумной, сиюминутной похоти. Хватка становится крепче, и Джек отпускает горло сына лишь тогда, когда тот заходится кашлем, и после еще долго не может отдышаться, не имея достаточного количества воздуха в легких. Джек выходит резко, несколькими резкими движениями доводя себя до оргазма. Он кончает на спину Риза и отпускает руки парня, которые тут же опускаются бессильными плетями вдоль тела. - Иди в душ, - Джек поднимает с пола ремень и снова надевает брюки, - приведи себя в порядок, выглядишь, как шлюха. Он снова поправляет волосы. Выключает свет. Широкими шагами движется в сторону лестницы, чтобы подняться на второй этаж и не видеть сына до следующего утра, забыв о его существовании. - Пап, - дрожащим голосом зовет Риз, тщетно пытаясь выпрямиться, чтобы полноценно встать на ноги. Ноги его подводят и подкашиваются, и приходится схватиться за край стола, чтобы не потерять равновесие и не упасть. Джек, на удивление, останавливается перед лестницей. - Поцелуй меня? Следует тяжелый вздох. Затем - несколько шагов к сыну. Как итог - быстрый поцелуй в щеку. Больно.