Фрагмент

Сегодня шошонские охотники вернулись лишь с парой мелких кроликов и перепелом. Глядя на их мизерную добычу, Мортикоа вздыхает, понимая, что проблем у него прибавится, ведь теперь еще необходимо задобрить Духов охоты. Дела у племени идут неважно, с тех пор как Рикутэг исчез много зим назад и Мортикоа в пять лет по праву рода, даже не получив второго имени, примерил ритуальные одежды. Шаманы других индейцев отказывались обучать его, почему-то считая непутевым учеником. Если бы он являлся таковым, то их поселение уже давно постигла печальная участь. Несомненно, в нем был талант, но без опыта и мудрости предков, он практически бесполезен. Юный индеец заучил до дыр немногочисленные свитки с наставлениями, но и этого было чертовски мало. А главное искусство – перенос своего сознания в тело животного – оставалось недосягаемо. Много бед свалилось на племя: обрушавшаяся засуха грозила уничтожить посевы, а соседи отчетливо видели их слабость и замышляли явно недоброе. И тут в час острой нужды скиталец вернулся. В тот день длинный дом стрясался от ругани Рикутэга и Вождя Красной Стрелы, но последнее слово все равно осталось за колдуном, пригрозившим родовым проклятием. Главе шошонов пришлось просто смириться с внезапным появлением Дикой Росомахи, он с неделю ходил мрачнее тучи, но в душе радовался. Как позже узнал Мортикоа, его дед не любил людей и не зря получил свое прозвище. Особенно тот не ладил с отцом Смеющимся Ветром, которого тот называл не иначе как «Вогбидка» дословно «тупица». Однако к своему внуку Рик отнесся на удивление тепло, и в первый же день они вместе пошли вызывать дождь, вдвоем проплясав перед кострищем всю ночь напролет, пока на утро небо не разразилось ливнем. Поля были спасены, жизнь продолжалась. Так началось их общение. В одну из очередных совместных ночей, когда луна светила необычайно ярко, на высоком склоне подальше от людей и поближе к небу Рикутэг раскуривал трубку, а потом передал мальчишке. Мортикоа раздается кашлем, а шаман смеется, до поры, потому что вскоре это перестает быть похожим на первую затяжку, перерастая в настоящий приступ. Росомаха безуспешно хлопает его по спине, а после валит внука на землю и, впиваясь в губы, вытягивает дурман из его легких. Едва не задохнувшийся мальчишка благодарит наставника, Рикутэг отмахивается и ворошит волосы внука цвета порченой секвойи. Они забывают об этом случае, оставив его звездам. Через несколько лун шаман и юный ученик собирают немногий скарб и отправляются в путь, чтобы, как выразился сам Рикутэг, наверстывать упущенное мальчишкой, пока он пребывал среди этих недоумков. Они шли через леса, реки и овраги, в дикие земли, где водятся лишь звери и духи. Шаман откупоривает свой бурдюк с настойкой барсучьего корня и пьет из него, немного проливая на шкуры в недавно поставленном вигваме. Потом Рикутэг бросает в огонь неизвестный порошок, и пламя изрыгает густой синеватый дым, разрастающийся, заполняющий все жилище. Росомаха направляет едкий дым прямо мальчику в лицо. Мортикоа заворожено смотрит на представление, понимая, чему его хотят научить, юношу окутывают фигуры мустангов, волков, даже белок и лосося - настоящему шаману подвластно любое существо, что плывет, ползает или ходит. И его сознание чуть отрывается от тела, непередаваемое ощущение: он несся быстрее ветра и стоял на месте, взмывал вверх и падал в пропасть, осязал все и будто лишился всех чувств одновременно. Пришел он в себя относительно быстро, но для Мортикоа это показалось вечностью, после молодой шаман долго не мог сомкнуть глаз. Рикутэг глядел на внука и чуть улыбался, вспоминая собственное посвящение. Теперь, когда юношу не так сильно связывает человеческое начало, шаманская сила пробудится в полной мере. И к ранее слышавшимся голосам ветра и воды примкнула чуть различимая речь детей природы, зрение и слух обострились, точно у зверя. Постепенно язык животных от мала до велика, казавшийся непростым препятствием, давался лучше с каждым разом. Волками они выли на луну, отдавшись первобытным инстинктам, древнее чем людской род. Опьяненные украдкой целовались, срывая с губ капли ягодной наливки, перемешанной с цветами Ковы. За время, проведенное вместе индейцы очень сблизились, обнаружив друг в друге почти родственные души: только шаман поймет и примет шамана, ведь те не принадлежат ни одному племени. Раньше Мортикоа осудил бы себя за подобные побуждения, желание связи с предком – вопиющее Табу. Но для них не существует правил: вожди правят людьми, шаманы повелевают всем. Рикутэг объяснил это. Им ничего не мешает змеями сплетаться в пылком экстазе, жадно касаться изгибов тел, впитавших масла и благовония. Мортикоа любит оседлывать мужчину, словно жеребца, необъезженного и непокорного, так и норовящего опрокинуть юношу, обожает упираться ладонями в его широкую грудь, насаживаясь на татуированный член. Рикутэг наоборот стремится подмять его под себя, вжать гибкое тело в медвежьи шкуры, наваливаясь всем корпусом, будто уподобляясь настоящим росомахам, и вместе с тем нежно вылизывать беззащитную шею и плечи. Шаман наносит священные рисунки на мальчишку (только красным), а потом сам остервенело смазывает со смуглой кожи в приступе страсти, граничившей с одержимостью. Мортикоа еще не испытывал такого сильного возбуждения, он блажено отдавался, познавая невиданное наслаждение, в ласковые и одновременно грубые родные руки. Виновата ли в их грехе одинаковая кровь, что вперемешку с древней магией бежит по венам, зовет и притягивает – не знает никто. *** Несмотря на все успехи, перенос души остается недоступен, Рикутэг жег все травы, которые знал, Мортикоа пел и плясал до изнеможения, но как бы ни пытались оба шамана, состояние транса не наступает. Мальчишка кашлял от удушающих запахов трав, но держался. Лето подходило к концу, и им нужно было скоро возвращаться назад. Потерпев неудачу в очередной раз, Мортикоа выбегает из вигвама, не желая более там находиться и слушать размышления Рикутэга. Его переполняла обида: даже обзаведясь учителем, он остается ущербным. Слезы грозятся хлынуть из глаз, чтобы унизить юного шамана еще больше. Только не здесь, не при Рикутэге. Мальчишка запрокидывает голову и сквозь подергивающую глаза влагу видит васильковое небо, синеву которого вмиг разъедают кроваво-красные жилы так, как разрастается мицелий гриба. Гулкий стук собственного сердца отдается в ушах, но страха нет. Шаман только успевает подхватить подкосившегося внука, спешит проверить его дыхание и, успокоившись, оттаскивает обратно в жилище, там укладывая на лежанку. Дикая Росомаха устраивается неподалеку и достает кусок вяленого мяса, мысленно желая приятного путешествия. Душа Мортикоа стала оленем, большим и гордым, с венцом из могучих рогов. Он несся в огромном стаде через зеленые прерии, пресекал реки, сражался с другими самцами, хоть и сезон спаривания еще не начался. А потом юноша очнулся енотом: рыскал в поисках съестного, играл с сородичами, даже украл мышь прямо из-под носа у лисицы. Надолго в теле милого воришки оставаться не пришлось. Однажды, открыв глаза, Мортикоа узрел величие небес, которые и дали ему долгожданный магический дар. Он обернулся тем, кого считают вымершим в родных краях. Он сама смерть, чьи крылья закрывают солнце, – гигантским орлом, что способен унести в своих когтях взрослую лошадь. По преданиям, раньше они правили в небе и на земле, одна лишь тень приводила в ужас людей и зверей. Но с годами их все меньше, мальчик не видел ни одного за свои годы. А сейчас он во плоти легендарного зверя сидит в гнезде на выступе высокой горы и разглядывает своего брата. Они еще детеныши, не умеющие летать: крылья еще не окрепли, а пух не полностью сменился на оперение, но даже так каждый весил больше медведя и был крупнее того раза в два. Им оставалось ждать родителей, коротая дни, смотря в вышину, представляя, как настанет час их господства. Мортикоа особенно ждал этого мига. Однако взрослые не прилетали, и голод становился нестерпимее, а более слабому брату приходилось вовсе тяжко. Делать было нечего, юный шаман подходит к краю выступа, хотя это не его настоящее тело, страх перед неизвестностью морозит изнутри. Ветер треплет крылья и подталкивает вперед, шепчет, что последний шанс выжить - лететь уже сейчас и поймать первую добычу. И он прыгает. Воздушные потоки подхватывают, Мортикоа чувствует это непередаваемое ощущение свободного полета, которое длится ровно мгновение. Казавшийся благосклонным ветер сминает, гнет и ломает непригодные перья, давит вниз тело могучей птицы и затем роняет на землю. Последнее, что остается в памяти это глухой удар и ужасная боль. Мортикоа вскрикивает и подрывается с лежака, дыша часто словно кролик, Рикутэг подрывается и хватает мальчишку, мудрому шаману не потребовалось объяснений, чтобы понять очевидное. - Шшшш, то не твоя жизнь, с тобой все хорошо, - речь деда подобна свисту того предсмертного ветра, от чего юношу снова бросает в дрожь, но, собравшись, он приходит в себя. Тем же вечером он рассказывает о всех пережитых приключениях, и когда настает очередь финальной главы про Орлов, Рикутэг слушает затаив дыхание, его восхищение граничит с неверием. И вдруг Мортикоа подпрыгивает на месте, и начинает собираться: второй птенец, его брат, остался там умирать с голоду. Шаман идет с внуком, желая воочию убедиться во всем сказанном, а так же потому, что знает описанные места. На подходе они подстреливают крупного оленя, не без помощи магии, так как Рик решил не тратить время и показать их колдовскую вседозволенность - попросту вселился в зверя, добровольно придя в ловушку. У подножия осталось лишь пара перьев и следы крови на траве. На саму гору вела старая тропа, кончавшаяся чем-то походившим на алтарь. - Возможно, им тут поклонялись раньше, и теперь, видимо, они вернулись обратно. Вскарабкавшись на очередной камень, Мортикоа наконец признал знакомый выступ. Воздух был непривычным, и сначала пришлось прокашляться. Гнездо оказалось огромным, почти с общинный дом, орленок в нем даже не подал признаков агрессии: обессиленный лежал, не обращая внимания на чужаков - дела обстояли плохо. Рикутэг достал каменный нож и принялся разделывать тушу, Мортикоа поднес птице первый кусок, та устало обратила взор на маленького незнакомца, в котором было что-то непонятное, внушающее чуточку доверия. Большим клювом с собаку птенец хватает мясо, едва не поранив юношу, и, проглотив за один присест, живо поднимается и бросается к оленю. Через несколько дней кормежки, они видят прилетевших взрослых и спокойно уходят. *** Лето закончилось, сменившись осенью, шаманы вернулись к племени. Рикутэг со всей помпезностью пересказывал истории, случившиеся с внуком, и вскоре тот получил второе имя. Небесное Перо. Теперь каштановые кудри украшают вплетенные орлиные перья, собранные с Его погибшего тела. Мортикоа больше не чувствует себя обузой. Им с Рикутэгом приходилось скрывать от остальных индейцев их связь, они прятались по ночам, дабы насладиться друг другом. Один раз они даже спарились, пребывая с телах лошадей – это было странно. *** Осень выдалась скудной на урожай, не баловала и погодой. Старший Шаман сказал, что Духи задумывают нечто грандиозное и надо запасать как можно больше. Мортикоа выбрал племенное животное для процветания селения (отчасти помогало) – поздно родившегося и брошенного теленка бизона. Золото листьев было окрашено белыми останками голода, а потом белым снегом. *** Зима оказалась еще суровее: добыча уходила, волки воем провожали ее. Шошоны валили лес и бросали в огонь, который отделял от ледяных когтей. Рикутэг запасливо считал глотки из бурдюка. Мортикоа ворожил для деревни, набираясь опыта, порой заговор перебивал приступ кашля. Иногда юный шаман переселялся в птиц и учился летать в одиночестве. Здесь дед не мог помочь, так как не в силах стать даже курицей, как и большинство шаманов. *** Весна не особо отличалась от предшественницы, голодная и холодная. Это стало последней каплей для людей – соседнее племя объявило войну, намереваясь завладеть теми немногочисленными припасами, что остались после зимовья. То племя было больше и сильнее, против них было мало шансов, конечно, если вождь не обратится к двум шаманам. Рикутэг, ясное дело, откажется, но не Мортикоа, а с решением внука дед недовольно согласится. Так и случилось. Оба - не воины (Росомаха хорошо обращается с оружием, на самом деле), и придут они на поле боя зверьми: медведем и орлом, тем самым, которого юноша спас от смерти. Ему стоило многих усилий разыскать его. *** Вид великой птицы вызывает трепетный страх, но голод страшит сильнее, чем вид живого Божества. Медведь мощными лапами кромсает плоть, ломает копья, бережет голову от стрел, подставляя спину. Рикутэгу нравится кровавое безумие, он не жалеет, что согласился. Разрывая очередного индейца, шаман слышит, как орел клекочет несвойственным голосом, задыхаясь в припадке, а потом Мортикоа камнем падает вниз, и почти разбившись, спохватывается, напугано улетая вдаль. Шаман, чувствуя неладное, разрывает связь с дикой машиной смерти, летит обратно, к своему телу и к телу внука. И успевает ровно на последний вздох своей родной крови, за которым следует пугающая тишина. Рикутэг не может поверить, он с силой давит на грудь мальчишки, кажется, ломая пару ребер, бесполезно вдыхает в пораженные болезнью легкие воздух. От этой картины давно установленное правило рушится, потому что запрет запретов остается единственным выходом. Он ведет к Мортикоа им же выбранное священное животное, бычок смотрит и будто тоже скорбит. От этого не легче, Рикутэг достает любимый нож и четким быстрым движением перерезает бизону глотку. Крови в нем много, еще горячая она покрывает щуплое тельце мальчика, обрызгивает все вокруг. Когда жизнь покидает быка, шаман режет свое предплечье, наполняя кровь жертвенного агнца силой: - Да не заберут твою душу предки, да не направят тебя в Солнечные Земли... - Магия Крови всегда давалась Дикой Росомахе слишком хорошо, поэтому он надеется, что сложный и темный ритуал прошел успешно. Он проклинает, чтобы спасти жизнь, оскверняет, чтобы увидеться еще раз, пусть в другом облике. Рикутэг - высокомерный эгоист. Шаман, теперь уже отступник, поспешно собирает вещи в тюк, ему придется даже оставить Мортикоа в этом богомерзком и красивом виде в доказательство содеянному. Убил священного зверя племени, оставил буйствующего медведя в битве, и нарушил Табу, применив страшное колдовство – за это смерть полагается долгая и мучительная. Рикутэг не раскаивается, и никогда этого не сделает - все это - законы людей, не его. Замысел Богов, наконец, открылся, и Рик перекроил его на свой лад. Шаману плевать, какое наказание свыше может понести, ведь он виноват, его появление запустило эту цепочку. *** В гнезде снова два птенца, сравнительно крошечных, с маленькими прозрачными перышками. Нетрудная загадка. Того самого легко отличить по белым перьям, розовому клюву и насыщенным красным глазам. Орленок заметно оживился при его появлении. - Что узнаешь? – с неподдельной радостью говорит Рикутэг, потирая шрам на руке. – Мортикоа. Альбинос моментально поворачивает голову, услышав это имя, шаман улыбается и забирает детеныша с собой. Все началось весной, и все завершилось. Цикл закончился.