Тот, кто шел за табором.

- Хорошо, пусть будет так, как ты просишь – сказал толстяк, забирая небольшой кошель набитый медяками к себе за пазуху – Но, ты пойдешь с нами только до порта. Дальше наши пути разделяться. В этой дыре сегодня было достаточно многолюдно, но так как их беседа носила в целом законный характер, они решили не прятаться по углам. Напротив толстого цыгана с густыми усами и в широкополой шляпе, сидел молодой человек. Лет двадцати пяти не больше. И он-то был на цыгана совсем не похож. Светловолосый, тонкокостный, он был жителем города до мозгокостей, и это чувствовалось во всем. В его манере держаться, в его взгляде и движениях. Казалось, что даже его дыхание отличается от дыхания местных. Он чем-то был похож на светлое, желто-бежевое пятно, среди этого грязно коричневого и тускло-серого города. Цыган был умудренным жизнью человеком, он не раз бывал в таких местах, в грязных трактирах уездных городов, унылых приютах так называемых «простых людей», которых с такой радстью защищали «светлые». Простые эти люди обычно были необразованны, агрессивны в случае, если сталкивались с чем-то, чего не понимали и просто тупы. Однако, они жили здесь и цыган понимал, что он здесь гость. Он везде был гостем, куда бы ни приехал и он уже привык, они все привыкли, дети ветра. Но все равно, было заметно, что здесь толстяку неуютно. Он привык к дороге, к остановкам в поле, или в лесу, к деревням и хуторам, в которых не так часто, но, все же останавливался его табор. Город, пусть и не очень большой, давил на цыган. Тут не было ветра, не было дорожной пыли и предрассветной свежести воздуха. Город казался огромной пастью неведомого зверя, который пожирал всех, кто въезжал через ворота высокой городской стены, что, словно огромная рыба, выброшенная морской волной на песок, открыла жерло своих ворот, уставившись на окружающий мир пустыми, зияющими провалами глаз-бойниц. Город не был дружелюбен. Даже к тем, кто в нем родился. Все люди были для города словно пища, которую он мог проглотить, или помучить какое-то время. И цыганам это не нравилось. - Как скажешь, - ответил парень, откидываясь на своем стуле и беря в руку кружку эля, которую заказал ранее, успев даже ущипнуть за задницу пухленькую кролю – До порта, так до порта. За сотрудничество! Парень поднял кружку, отсалютовав своему немногословному другу, который не пил и не ел ничего в этом трактире и лишь хмуро смотрел на того, кто так хотел присоединиться к его табору в поездке. Судя по тому, как вел себя этот горожанин, поездка обещала быть долгой… Он был доволен тем, как все вышло. Ему очень повезло, как он считал, что этот табор проезжал через город. Все же его дела шли слишком хорошо, что бы власти ничего не заметили. Когда уже десятый конюшенный обратился в управу с рассказом о том, что некий негодяй, прикрываясь именем власти выменял у него совершенно убогую кобылу на лучшего жеребца и велел обращаться к властям за конпенсацией, в управе начал думать нехорошее. И как только они начали думать, «негодяй», начал понимать, что пора собирать свои немногочисленные пожитки и как можно быстрее линять из города. И тут, словно по Божьей милости появился этот табор. Цыгане въехали через главные ворота вечером, не за долго до заката. Они выглядели усталыми и изможденными, но уже тем же вечером начали «честно зарабатывать» на городских жителях. Они пели пести, танцевали, показывали фокусы, гадали и занимались тем, на что стража почему-то очень любезно закрывала глаза. Он не знал, что привезли эти цыгане, но судя по тому, кто именно заходил в шатер к главе табора, это было что-то очень нужное всем тем, кто предпочитал, что бы его имя не было названо. Яды, дурь, или что похуже, ведь цыган вечно обвиняли в колдовстве. И понятно было почему. Казалось, что они чувствовали себя в ночи увереннее, чем при свете дня. Людей пугает темнота. Она делает их слабее, заставляет их видеть в себе картины, которые дремлют днем, глубоко в закоулках подсознания. Но ночь, накрывая собой землю, погружает людей глубоко в свое чрево, туда, где все, что спит в их сознании вылезает наружу. Шурша тысячами паучьих лапок, пища сотнями крысиных голосов, рыча глотками огромных ночных кошмаров, ублюдков, произведенных на свет человеческими пороками, мечтами и желаниями. И когда ночь входит в свои права они находят себе новый дом в тенях, там, где взгляд человека видит лишь пустоту. Они медленно, словно принюхиваясь начинают выползать из подворотен, закоулков, сточных ям и темных углов. Шаркая, словно ходячие мертвецы, или неслышно паря, словно духи, не упокоенные из-за своей полной грехов жизни, они ищут тех, чей дух слаб, что бы сквозь них найти себе дорогу в мир. Что бы обрести плоть, которой они так жаждут. Плоть, способную делать так, как ей велят. Ибо там, где есть страх нет места свету. Страх рождается в темноте и всегда будет к ней стремиться. Как ребенок, вытянув маленькие пухлые ручонки стремиться припасть к материнской груди, так же и страх стремится туда, где тьма гуще всего. Но цыгане не боялись темноты. Их черные глаза и волосы, были словно сотканы их неё. Они вступали в неё без страха, будто входя в чрево любимой шлюхи. И она принимала их. Противоестественно? Возможно… Но он, будучи человеком практичным, видел в этом лишь выгоду. Цыгане делали то, чего боялись другие, занимались тем, что спасало их, давало им жизнь. С тех пор, как цыгане остановились в городе заказных убийств стало больше. Местные головорезы, которые так же, как и остальные боялись тьмы, не шли ни в какое сравнение с цыганами, что входили из тени в тень так, словно бы это были двери. Которые убивали клинками настолько острыми, что кровь их них не выливалась наружу. Которые ходили так тихо, что могли подобраться к черной кошке в тишине, и та бы их не услышала. О да… Они встрясли этот город. Но никто не мог ничего сделать. Все знали, что это они. Простые горожане шептались об этом в трактирах, подобных тому, где они с толстяком сидели. Но простые люди ничего не могли сделать. Они были бессильны перед власть имущими, которые стремились не выгнать цыган из города, а нанять их раньше, чем это успеет сделать конкурент. Но цыгане были умны… Они уходили завтра. Они понимали, что в определенный момент на них начнут вешать все, что они делали и чего не делали. Лишь для того, что бы отмыть свои руки, запачканные по локоть в крови, аристократы будут тыкать пальцем в цыган и говорить, что все беды из-за них. И цыгане не смогут возразить. Никто не поверит им, даже если они честно скажут, кто и за что им платил. Потому они уходили завтра. На закате. Они даже путешествовать предпочитали ночью. А может быть они хотели уйти не просто так. Не с пустыми руками. В какой-то мере этот табор был пиявкой. Что пила кровь из этого города. Но лишь глупец не понял бы, что это была зараженная кровь. Так что, совершая злодеяния, за которые их следовало бы повесить, цыгане оказывали городу услугу. Лечили его. От того гнилья, что заказывает друг друга наемным убийцам, травит себя экзотической дурью, иди стремится возвыситься за счет других. Загвоздка была лишь в том, что умирали из них лишь слабые. Самые сильные выживали. Всегда. Шум они услышали раньше, чем другие обитатели трактира. Скорее всего потому, что последние несколько минут молчали. Цыган хмуро глядя на парня, а тот, в свою очередь, задумчиво глядя в свою пустеющую кружку. Стража ворвалась в трактир с шумом и воплями о том, что все обязаны лечь на пол с руками за головой, ибо в помещении скрывается опасный преступник. Естественно, так как опасными преступниками была разве что не половина заведения, вместо предписанных действий большая часть гостей трактира ринулась кто куда. Кто-то с ножами на стражу, кто-то на второй этаж, в гостевые комнаты, кто-то просто в окно. Цыган же, удивив это своего собеседника, спокойно и не шелохнувшись сидел, достав из-за пазухи табак и начиная крутить себе папироску. - Ты что, не боишься стражи? – тихо сказал парень, специально пригибаясь ближе к столу, пользуясь всеобщей суматохой, дабы остаться незамеченным. - А чего мне их боятся? Я – ничего не сделал. Я – честный человек – пожал плечами толстяк, закуривая свою самокрутку – К тому же не в том я возрасте, что бы бегать. С этими словами толстяк поднялся. На удивление парня, он двигался очень легко для своих габаритов. Как-то плавно, словно его подталкивали снизу, цыган встал из-за стола и направился к выходу. Он шел настолько неторопливо, спокойно и уверенно, что казалось, словно бы вокруг не кипела драка, больше похожая на хаос, а они были не в городском трактире, а на опушке весеннего леса. Но, несмотря на такую спокойную походку, цыгана казалось никто не замечал. Он словно бы проплыл мимо дерущихся, как корабль проплывает сквозь рифы, благодаря слаженной работе опытной команды.