Последний день ноября

Вообще-то, у каждого месяца осени есть свой непередаваемый, плохо ощутимый, но витающий в воздухе вкус. Вообще-то, у ноября, особенно в его конце — самый необыкновенный, что-то такое умирающе-обрывочное, тяжелое и душное, но с непонятной надеждой на какое-то возрождение. Вообще-то, этот ноябрь на самом деле выдался таким горьковато-приторным, что самому Кастиэлю тошно становилось — то и дело были слышны истеричные завывания ветра, разбивающиеся об пластик окон школы. Вообще-то, даже в Свит Аморис что-то будто оборвалось — или не оборвалось, а окончательно разрушилось, доломалось скорее. Этот период характеризовался без упоминания имени «Дебра», но оно и без того четко отпечаталось везде, огненными буквами выжглось на внутренней стороне век — не только у Кастиэля, а и у всех, принявших непосредственное участие в этой истории. За исключением одной из главных виновниц торжества, которая умудрилась будто раствориться в воздухе, оставив всех на пепелище бушевавшей в школе войны — негласной, но очевидной. «Просто оставь ее в покое», — сказал однажды Лисандр, когда Кастиэль, поддавшись уговорам неизвестно откуда вылезшей совести и переборовший свою собственную гордость, все-таки спросил у друга о «уже-давно-не-новенькой». Так уж вышло, что только Лисандр мог связать этих двоих хоть какой-то путеводной нитью. Так уж вышло, что взаимная поножовщина ослабевала, лишь стоило младшему брата Лея внимательно посмотреть на них обоих. Ария появилась в школе только спустя неделю, в последний день ноября, после того, как слухи постепенно сошли на нет, а огонь раздора, бушевавший в школе до этого, поутих. Вот только… …Ария? Слова (извинения? приветствия?) застряли в горле, неспособные сложиться в предложения. Когда Хирано переступает порог, коридор моментально погружается в гробовую тишину. Лишь все тот же Лисандр да одобрительно кивающая Роза показывают — это не… страшно? И совсем-совсем не удивительно? Девушка только кривится, завидев подобную реакцию, и, не очень-то вежливо расталкивая учеников, движется к лестничной клетке. Потому что ей уже — все равно. А было ли когда-нибудь не все равно? Ария… Ариас, всплывает в голове полное и так подходящее теперь девушке имя, не ответит. А никто-никто не может знать наверняка. Ариас вернулась обратно в последний день ноября и совершенно другой — будто бы ее разломали до самого корня, разбили, а собрать обратно забыли. По крайней мере, так думает Кастиэль, и глубоко в душе — там, куда еще не пробралась внешняя, показная грубость, винит себя. А потом встречается напрямую с все такими же пронзительно-синими глазами, которые теперь больше напоминали два океана со льдом, и вздрагивает, понимая и складывая частички общего паззла воедино — и несоответствия, мелкие белые пятна, но портящие общий вкус картины, и слова Лисандра о том, что «Ее нельзя назвать обычной», и даже ее особое, безграничное терпение — ничто не может быть таким бесконечным, если его таковым не делать. Осознание накатывает волнами — медленно, медленно, а потом до безумия внезапно — нет, не сломали и не изменили с головы до кончиков пят, не выдрали старое сердце из груди и вставили новое — бумажное. Ариас просто стала собой — без дурацких масок, без тошнотворного налета непробиваемого дружелюбия. Это и радовало — не такая уж ты и святая, девочка с синими льдинками вместо глаз, но и пугало — кто ты тогда?.. — Двигайся, — раздался голос у Кастиэля над головой, и, не дожидаясь разрешения, его обладатель плюхнулся рядом с ним на лавку. Парень поднял глаза, но на ответный взгляд не наткнулся — Ариас смотрела куда-то в пустоту, не обращая внимания на соседа. Стоило воспользоваться такой возможностью, и Кастиэль разглядывает ее, не тая взгляда, пытаясь сопоставить девушку, которую он знал и ту, которую он видит перед собой сейчас. Горького привкуса обмана нет — все будто так и должно было быть. Улыбчивой девушки — с длинными каштановыми волосами и целым ворохом платьев на все случаи жизни от Апокалипсиса до начала летних каникул, больше нет. Вопрос, существовала ли реально хоть ее часть в той Ариас, которая сейчас сидит рядом с ним, даже не поднимался, мечась в панике от заранее очевидного отрицательного ответа. Девушка сидела, наклонив голову вперед, а ярко-алые с этого дня, но все такие же длинные волосы, развевались на ветру. Конец ноября как он есть. Холод уже стоял жуткий, но признаваться полноправным владельцем на ближайшие три месяца еще не желал. Холод — глубокий, сильный, пронизывающий до костей. А волосы — яркие, до безобразия и рези в глазах алые. Кас, наверное, даже обвинил ее в плагиате — в шутку, конечно, но все равно достаточно точно отмечая одинаковую цветовую гамму. Он бы так и сделал, если бы красный не смотрелся настолько правдиво-правильно. Если бы цвет волос не отображал общую картину. — Перестанешь на меня пялиться? — резко поворачивается к нему Ариас. — Перестанешь пытаться язвить, потому что не умеешь? — в тон ей отвечает Кастиэль, мысленно отмечая, что та девушка, которую он знал, даже внимания бы не обратила. От этого становится как-то предвкушающе-сладко. Зрительный контакт оба не разрывают очень долго, будто бы вознамерившись устроить соревнование. Наконец, фыркнув, Ариас отводит взгляд, вновь уставившись в никуда, а Кастиэль — Кастиэль просто не может сдержаться: — Ну и? — Что? — косит на него глаза девушка. — Что дальше? — хмыкает Кас. Да, он нарывается, и прекрасно это знает, но сдержаться — выше его сил. — Перекрасила волосы, сменила стиль и думаешь, что это как-то тебя… Договорить он не успевает. Резкая пощечина звоном отдается в голове, и Кастиэль шокировано прижимает пальцы к быстро наливающейся красным, как его и Ариас волосы, щеке. А Ариас — та, кажется, сейчас даже заплачет, но морок пропадает быстро — глаза слезятся на ветру, а смотрит она на него с какой-то тихой безнадежной злостью. Кастиэль только сейчас понимает, что какие-то доли секунды она действительно хотела его ударить — садануть со всей силы кулаком по скуле, чтобы расплывающийся фиолетовый синяк еще долго напоминал, и о поступке, и о том, что с Ариас шутить в этом русле нельзя; вот только в самый последний момент девушка разжимает кулак, смягчая уже неизбежную встречу руки с щекой ладонью. Девушка поджимает губы, но не извиняется. Уж ей-то точно не за что. — Не тебе судить, — тихо, но опасно отвечает она и продолжает тему. Лучше бы не продолжала, думает Кастиэль. Еще чего, мысленно отвечает ему Ариас. — Ты чертов придурок, Кас. Сам же вечно мечешься от одного к другому. Да ты сам себе неверен, — парень щурится предупреждающе, но девушка заканчивает мысль, — себе не верен, а кому был — той не нужен. Повисшую тишину, казалось бы, можно было порезать ножом. Обижаться было глупо, на самом деле глупо, вот только сказанные слова отдавали саднящей, но честной болью. Извиняться перехотелось — просто в этом отпала необходимость. Его поняли и приняли настолько, чтобы сидеть рядом и разговаривать, но не простили. Не простили — горько и четко билось в ритме сердца. Последний день ноября вкуса полыни, оставшейся на языке. Противно и неправильно, но настолько вязко, что быстро от этого ощущения не избавишься. Последний день ноября… Впрочем, на следующий день Кас понимает, что переоценил непоколебимость Ариас в этом вопросе. Первого декабря девушка, плотнее завернувшись в куртку, снова села с ним рядом на лавочку и почти силком впихнула ему в ухо один из своих наушников. В телефонном плеере играла песня его любимой группы, а Ариас безмолвно смотрела на него — теперь уже точно прощая. Первого декабря имя «Дебра» наконец-то выжглось, исчезло из памяти, оставив длинный, но уже не болящий, шрам. Первого декабря девушка, ссоры с которой раньше не прекращались, стала его другом.