Обещание длиною в вечность

За тысячу лет в жизни древнейшей семьи вампиров изменилось многое. Сменялись столетия, эпохи. Они видели, как появляются, развиваются и исчезают империи, государства, страны. В отдельных случаях даже по их инициативе. На их глазах величественные города стирались в пыль с карт мира, а крохотные деревушки в несколько домов, разрастались в мегаполисы. Они пили кровь, развлекались или враждовали с самыми могущественными правителями, сильнейшими войнами и прекраснейшими женщинами своих эпох. И все они просто исчезали, растворялись или разбивались о бесконечный поток времени, оставаясь лишь историей, легендой, притчей для потомков, и невесомым духом, мимолетным воспоминанием где-то в глубинах памяти этих древних созданий. Неизменным, с момента рождения и до наших дней, оставалось совсем немногое — семья, их клятва и любовь. Вернее эти три неизменных были важны и незыблемы лишь для одного члена семьи, для Элайджи. Ребекка, искренне верящая в первые два, порой нарушала их, когда искала любовь за пределами. Кола, если иногда и волновала семья, то на остальные два ему было откровенно наплевать. Даже Никлаус, для которого все три составляющие были неимоверно важны, временами слишком усердствовал над их соблюдением. «Всегда и навечно» порой принимало слишком буквальное значение, когда отметалась любовь, и потребность в семье становилась самой значимой, даже если для этого приходилось кого-то надолго запереть в гробу. Для Элайджи все три основы были важны, однако степень их важности значительно отличалась. Их клятва, на протяжении всей тысячи лет была единственным смыслом его существования. Семья имела меньший приоритет, пожалуй, он переживал порой за Ребекку, но ради остальных он редко растрачивался. Кроме Клауса. Никлаус являлся и является центром его жизни. И любовь, как третье составляющее, играет здесь первостепенную роль. Любовь больная, неподобающая, отравляющая его организм клетка за клеткой, настолько медленно, что спустя века процесс еще идет. И взаимная. Пусть в их жизнях периодически возникают различные люди, вампиры, оборотни или ведьмы — женщины или мужчины неважно, за столько лет жизни эти границы стираются одними из первых — это всегда лишь недолговечная влюбленность. В конце концов, они всегда возвращаются в объятия друг друга. Все потому, что их любовь древнее и сильнее чем проклятье, лишившее их человечности. Она зародилась в те времена, когда они еще были людьми, невинными подростками, которых отец через грубую силу, боль и крики заставлял скорее повзрослеть, и стать настоящими воинами в его понимании. Но когда вокруг мир и держать в руках лук и меч нужно лишь для охоты, не так уж хочется быстро взрослеть. И когда выпадала возможность Элайджа и Клаус старались сбежать от жестоких тренировок отца подальше в лес. У них было свое место, о котором было известно только им двоим, и где отец или кто-либо еще из семьи не смогли бы их найти. На север от деревни в чаще леса была сеть естественных подземных тоннелей, которые стали их игровой площадкой. И в один из дней их далекого прошлого именно в этом месте они впервые осознали свою тягу и любовь друг к другу. И это было единственным воспоминанием и чувством, что бережно охранялось ото всех и от семьи в первую очередь. Разве что Ребекка, вероятно, догадывалась, поэтому и искала свою любовь на стороне. Поэтому и их отец никак не мог понять и разрушить связь Элайджи с Клаусом. Раз за разом, не смотря на лестные уговоры либо жестокие угрозы отца, Элайджа всегда выбирал брата. И Клаус отвечал ему взаимностью. Даже в моменты временного помешательства и безумной влюбленности в кого-либо иного, в моменты их жгучей ненависти друг к другу, вплоть до желания убить, все это служило отголоском запретной любви начавшейся однажды тысячу лет назад. В тот день они в очередной раз сбежали из деревни, отговорившись охотой, чтобы не искали и чтобы отец не заставил их сражаться в тренировочном бою, пока они не повалятся на землю в полуобморочном состоянии из-за усталости. Они спешили к своему тайному месту, где их ожидали собственные тренировки на ловкость, выносливость, смекалку, которые они называли игрой в прятки. Однако в этот раз их планы были неожиданно нарушены. Небольшая поляна с наиболее удобным спуском в тоннели, была уже кем-то занята, юноши поняли это когда, подойдя ближе, услышали чужие голоса. Любопытство взяло верх над ними. Соблюдая предельную осторожность и тишину, они добрались до густорастущих кустов, через которые удобно просматривалась вся поляна. Увиденное повергло их неискушенные невинные души в смятение, а тела в предвкушение и вожделение. На поляне молодые парень и девушка, судя по одежде из соседней деревни, предавались любви, открыто, самозабвенно и как-то отчаянно, словно в последний раз. Девушка была сверху, медленно двигаясь вверх-вниз, ее платье было распахнуто, обнажая тонкие плечи, упругую грудь с набухшими смешно вздернутыми сосками, и мерно покачивающуюся в такт движениям. Она смотрела прямо в глаза своему партнеру, а с губ ее слетали томные сладострастные вздохи и стоны. Парень под ней был опьянен происходящим, его руки лежали на бедрах девушки, помогая ей двигаться, его глаза почернели от страсти и желания, а вместо вздохов с его губ слетали клятвы в вечной любви и преданности. — Брат, что это? — Никлаус тяжело и редко дышал, его била мелкая дрожь, в животе все стянуло в тугой комок, а ткань на штанах еле справлялась, сдерживая напряженную плоть. Однако отвернуться, не смотреть на разгоряченную близостью пару он так и не смог. Как и Элайджа. — Это то, что называют совокуплением. Мне уже приходилось видеть подобное в нашей деревне, — юноша продолжал смотреть на поляну и не видел состояние младшего брата и не понял, что вопрос был о другом. — Нет. Со мной что-то не так. Что-то происходит. Я весь горю и становится больно внизу. Элайджа повернулся к брату, осознавая, что именно с ним не так, ведь их состояния были довольно похожи. — Ты возбужден, с мужчинами такое происходит. Я знаю, как с этим справиться, я пробовал. Но нам нужно уйти отсюда, пока нас не заметили, — он потянулся к Клаусу, чтобы взять его за руку, но тот едва ощутив прикосновение отшатнулся. — Нет, не трогай меня! — от этого прикосновения его тело как-то странно содрогнулось и ему показалось, что он сейчас описается. Позабыв об осторожности, Никлаус невольно повысил голос, но прежде чем пара на поляне смогла бы их услышать и заметить, Элайджа схватил брата и зажал его рот рукой, быстро зашептав на ухо: — Тише, нас могут услышать, — он почувствовал, как на мгновение напрягшись, его младший брат расслабился и прильнул поближе. — Нет ничего странного в твоем состоянии. Чувствуешь? — он потерся слегка о податливое тело Клауса и едва не застонал от внезапного удовольствия пронзившего его тело и сознание. — У меня такая же реакция. Пойдем, я смогу нам помочь. Он тихонечко отполз в сторону, увлекая несколько отрешенного брата за собой, пока они не отдалились на достаточное расстояние, чтобы встать. Недалеко располагался еще один спуск в тоннели. И сейчас это казалось лучшим местом, чтобы укрыться и постараться справиться с их проблемой. Клаус безропотно следовал за старшим братом и также, не говоря ни слова, позволил усадить себя на подходящий уступ в пещере и начал сопротивляться лишь, когда почувствовал чужие руки пытающиеся развязать шнурки на его штанах. — Брат, не надо, я боюсь. — Не нужно, я никогда не сделаю тебе больно. Обещаю, тебе понравится, — он притянул Клауса к себе, прижавшись к его лбу своим, а затем словно почувствовав, что так нужно, прикоснулся к его губам своими. Оба ахнули от неожиданности того насколько это оказалось приятно, и Клаус сам потянулся к брату, намереваясь повторить. У них вышел неловкий и неумелый поцелуй: мешали зубы, и хотелось кусаться, непонятно куда девать язык, а еще странное томление и слабость по всему телу. Элайджа предпринял новую попытку развязать завязки на штанах Никлауса и в этот раз тот не возражал. Когда напряженный орган освободился из давящего плена ткани, Элайджа немного неловко обхватил его своей рукой, легонько погладив. — Ах, — вздохнул Клаус, тем самым заставив брата забыть о сдержанности. — Я же говорил, что тебе понравится. — Так хорошо. Пожалуйста, брат, не останавливайся, — он вцепился обеими руками в одежду старшего брата, словно боялся, что тот может куда-нибудь внезапно исчезнуть. На секунду рука, дарящая столько неизвестного ранее удовольствия, действительно исчезла, но лишь затем, чтобы парень смог справиться с собственными штанами. — Прости, я больше не в силах терпеть. Он взял оба напряженных органа в руки и, сделав несколько поступательных движений, осознал и сам насколько это хорошо. Спустя еще несколько движений он заметил, как затрясся Никлаус и вдруг ощутил влагу на своих руках и новый неумелый поцелуй на губах, от которого волна невероятного наслаждения прошлась по всему телу, излившись ему в руки. — Я люблю тебя, Элайджа, — произнес Клаус, когда его неискушенный организм немного пришел в норму после пережитого. — Но ведь это плохо чувствовать подобное к родному брату, — он произнес это с долей отчаяния и все-таки в его голосе звучала надежда на обратное. — Я не знаю. Пусть для нас это будет нормальным, — он снова поцеловал Клауса, и на этот раз это не казалось неловким или неправильным. Им просто это было нужно. — Ведь я всегда любил тебя, брат. И чтобы не случилось с нами в будущем, где бы мы ни оказались или когда, я буду любить тебя вечно. — Обещаешь? — Обещаю. Спустя тысячу лет они все еще держали в секрете тот день, лишь время от времени напоминая друг другу свое обещание — всегда и навечно. И если для других членов семьи это звучит, как преданность семье и Клаусу, то для них двоих это скрытый способ сказать — я по-прежнему тебя люблю.