После...

      Лето никуда не годилось. Грязное и пустое — оно барабанило пальцами дождя по крыше и вглядывалось серостью в занавешенные туманом окна. Природа плакала, а каждый хмурый день был неотличим от других таких же.       Унылая картинка быстро опротивела, и одним ранним утром Хеймитч задёрнул плотные ночные шторы. Задушенные полумраком часы превратились в каучук и растянулись в вечность. Он заполнял время выпивкой, забытьём и снова выпивкой. Короткую передышку в этом губительном забеге давало прибытие столичного поезда. Тогда он набрасывал на плечи потёртую куртку и выбирался в ту разбитую черноту, что когда-то называлась Дистриктом 12.       Шлёпая к железнодорожной станции, Хеймитч избегал окружающих. Слившись с тенью, быстро пересекал рубцы улиц, обходил незаживающие воронки от снарядов, стараясь не всматриваться в размозжённые лица домов, сломанные кости которых осклизлыми балками торчали меж каменных развалин. Но всё равно останавливался у осколков стен, покрытых копотью, и зацепленная краем глаза телега с останками также отпечатывалась в памяти — их было слишком много, чтобы не принимать близко к сердцу. Добравшись до станции, Хеймитч брал долгожданную посылку и возвращался домой. Чтобы там, в тёмной комнате на пыльном засаленном диване, вновь выпасть из реальности.       Назойливый стук в дверь раздражал. Стук был разный. Частый и резкий с каждым днём ослабевал и вскоре совсем прекратился — терпения девчонке всегда не хватало — Китнисс сразу забросила гиблые попытки достучаться до него. Спокойный и твёрдый безустанно повторялся. И пьяной ругани из-за двери мальчишке было достаточно, чтобы понять, что ментор жив и в помощи не нуждается. Пит приходил изо дня в день, пока Хеймитч наконец не открыл. Всё временами надоедает, и безделье порой утомляет хуже тяжёлой работы.       Это стало их ритуалом — ходить друг к другу в гости. Заполнять дни надуманными делами, мысли — редкими светлыми воспоминаниями и ароматом крепкого чая, встречи — глупыми разговорами, теплом камина, просмотром видео и чтением писем за вечерними посиделками. И когда в сумерках Хеймитч уходил домой, лето уже не казалось ему таким пустым.       Она появилась в Деревне Победителей одним из таких вечеров. Всё то же низкое небо, всполохи огней на горизонте — гроза отгремела и уплыла на север, оставив после себя запах озона, сырой ветер и шелест леса на окраине. Природа насквозь промокла, но задышала свежестью.       «Цок-цок, цоц-цок».       Стройная фигурка лавировала между луж, разлитых по аллее блестящими пятнами.       «Цок-цок-цок».       Каблуки, которых в дистрикте отродясь никто не носил.       Хеймитч замер.       Фигурка обходила выбоины, перескакивала грязные потёки, то и дело перехватывая сумку из руки в руку, и что-то причитала полушепотом, одергивая узкую юбку и оправляя кислотного цвета жакет, пока не остановилась перед ним.       Всё та же.       Очередной до жути несуразный наряд, лакированные туфли, голубые глаза, ресницы-крылья и светлая копна волос. Даже не копна — огромный сноп, замысловато украшенный. Это, конечно, была оригинальная причёска — новое веяние моды от очередного стилиста, но Хеймитчу всегда было трудно воспринимать наряды Эффи всерьёз.       — Это что? Шишки? — он вопросительно повёл рукой. — Еловые? — как ни старался не смог сдержать смешок.       — Кедровые, — вздёрнув подбородок, подчёркнуто-снисходительно отрезала Эффи, — между прочим...       — Ручная работа, — закончил за неё Хеймитч. — Знаю. Слышал не раз, — ухмыльнулся он, а Эффи, тепло улыбнувшись, подалась в его объятия.       — И каждая чешуйка отделана радужными стразами, — прошептала она ему в плечо.       Хеймитч чуть отстранился, внимательней вгляделся в неё, словно проверяя — не видение ли? — нет живая, тёплая, стояла, также внимательно всматривалась в него. Светлое, густо напудренное лицо выделялось на фоне опутавшей землю мглы. Небо уже тронула ночь, сквозь рваное полотно туч разбитым блюдцем проглядывала Луна. Где-то далеко — по ту сторону ненастья — зажигались звёзды.       — Я рад, что ты приехала, — нарушил затянувшееся молчание Хеймитч.       А забирая у неё сумку, подумал, что та слишком лёгкая, чтобы Эффи могла остаться надолго.       Ключ хрустнул, сделал два оборота в замочной скважине, и разбухшая от сырости дверь с трудом подалась под его плечом. Дом встретил угрюмым полумраком и затхлостью, полный развал и искрящая лампа в гостиной только усугубили первое впечатление. Эффи молчала, и в этом молчании явственно читалось сомнение.       — Сейчас найду свечи, — бросил Хеймитч и скрылся на кухне.       В лёгком свете живого огня она выглядела прекрасно. Блики скользили по её лицу, причудливо очерчивая скулы, шею, плечи, играли в сотне блёсток на украшениях. И только тень причёски вырисовывала на стене позади нечто большое, почковатое и откровенно страшное.       — Прости, но я не могу на это смотреть, — сдался Хеймитч, протянув руку выдернул одну шишку-украшение из её волос, следом вторую, третью — всего пять штук глухо бряцнули о пол, теряя стразы. Воспользовавшись её растерянностью, вызванной скорее негодованием, чем неловкостью, Хеймитч медленно распутал непокорные, стойко уложенные пряди и притянул Эффи к себе. Она не сопротивлялась.       И следующий хмурый день отчего-то казался светлее предыдущих. Наверное, потому, что Эффи распахнула окна. Или потому, что окна распахнула Эффи.       — Я знала, знала, что тебя нельзя оставлять одного! — воскликнула она, сметая мусор с подоконника. Во дворе уже покоилась тачка, заваленная рухлядью, на вершине кучи громоздилось потрёпанное кресло с одной ножкой, по бокам пристроились битый цветочный горшок, дырявая кастрюля, рама от картины и множество других искалеченных вещей, готовых отправиться на свалку. Эффи всплеснула руками, полезла веником под диван, и следом в кучу хлама полетела пузатая бутылка. Хеймитч с сожалением поморщился — в бутылке ещё плескалась светло-янтарная жидкость.       Видеть Эффи такой было странно, но её, кажется, ничего не смущало.       — Вот теперь здесь можно жить, — довольно оглядев комнату, сказала она, и, подхватив свою дорожную сумку, так и забытую по приезду у порога, направилась к платяному шкафу.       — Маловата для тебя, сумочка, — смешливо бросил Хеймитч.       — Это на первое время, — смутившись, улыбнулась она. — Для вещей, я надеюсь, ты выделишь мне место... — Эффи потянулась к дверце гардероба.       Дверца заупрямилась, шкаф недовольно заскрипел, покачнулся и лишь потом натужно распахнул створки, как проснувшийся вулкан выбросив на свет густые клубы пыли. Эффи взвизгнула. Жирный паук суетливо покинул давно обжитое место. Хеймитч тоже поспешил ретироваться, пока в его адрес не прилетела очередная порция нравоучений. Подхватив тачку, он нехотя поплёлся на свалку.       Многолетние привычки было трудно искоренить, да он и не пытался. Делить с кем-то жизнь после длительного одиночества было ещё труднее. И чем дольше они с Эффи были вместе, тем чаще возникали разногласия. Они не пытались перекроить друг друга, но и принимать такими, как есть, стало труднее. Совместно пережитое во время Игр и восстания было тем звеном, которое связывало их вместе, и, думалось, крепче ничего быть не может, но мелочи зачастую выливались в упрёки, и не всегда недовольство друг другом можно было сгладить поцелуями. Эффи редко вспыхивала, но её спокойный тон и отрешённое поведение говорили больше брошенных в запале ссоры слов. А иногда она срывалась и тогда, размолвка обещала обернуться настоящей войной. После одной из таких ссор, наверное, самой разрушительной, они молча, избегая смотреть друг другу в глаза, отправились в гости к Китнисс. Хеймитч был уверен, что это их последний совместный ужин.       — Почему ты приехала? — спросил он тем же вечером, когда они вышли из дома Эвердин и остановились на крыльце.       Эффи сделала несколько шагов вперед и замерла, поёжившись. Хеймитч в ожидании опёрся плечом о стену, его вопрос утонул в волнении леса, посвисте ветра, в догорающем за холмами мутно-розовом закате.       Плотнее закутавшись в шаль, Эффи опустилась на ступеньку крыльца, взгляд её отрешённо заскользил по верхушкам деревьев. Она завела разговор о Китнисс и о Пите, о порядках в Капитолии и новой моде, о кухне и оригинальных блюдах, о пышных праздниках и закрытых клубах для «сомневающихся», а на губах у неё заиграла улыбка. И когда Хеймитч почти забыл о своем вопросе, Эффи сказала тихо:       — Ты знаешь, я любила Капитолий... — грустно вздохнула она. — Но тебя, по-видимому, больше.       К своему дому они тоже шли молча. Без препираний. Крепко держась за руки.       Эффи выглядела безмятежной: помогала Китнисс, ходила на рынок, шила наряды из подручных материалов и ждала поезд из столицы — посылки с блёстками, перьями и цветами. Хеймитча грызло неприятное ощущение — отвратительная смесь радости и беспокойства, от которой мутило хуже, чем от виски с пивом, и голову крутило так же, только от мыслей. Он хорошо помнил Эффи в первый вечер: волнение в её голосе, лёгкий трепет в приветственных объятиях... и морщинки сомнения на лбу. Поэтому каждое прибытие поезда отдавалось щемящим чувством в груди: «Что если она уедет, вот сегодня?»       Но очередным утром они снова шли на станцию вдвоём. Среди разрухи двенадцатого Эффи выглядела дерзко, но несомненно привносила в угрюмый мир шахт и угольной пыли свой неповторимый шарм — ей даже не нужно было особо стараться, достаточно было надеть что-нибудь ярче грязно-серого и заколоть в волосы цветок. Город медленно менялся. Под ногами теперь шуршали камни, строители насыпали мостовые и возводили дома. Задымила пекарня, у леса раскинулись первые пашни, появились загоны, а в них гуси. Осень была гораздо лучше лета.