Короткие истории

      — Садись там. Я тебя уже предупредил, что разговор будет серьёзным.       — Ну да. Напугал, если честно.       — Нестрашно — переживёшь. Мы же с тобой друзья, мы можем сказать друг другу всё. Правда?       — Угу. Конечно.       Максик довольно закивал, предвкушая что-то интересное — что-то вроде пойти раскапывать клад. Потому что он беспредельно верил в своего лучшего друга. И не мог понять, почему тот по телефону был настолько настойчив, а сейчас так серьёзен. Ничего вот прям такого страшного он же сказать не может — так ведь? Что уезжает за границу. Или что заболел и операция. И всё же Макс значительно напрягся, стараясь сдержать свои эмоции до прояснения ситуации.       — Но так же у нас могут быть и те вещи, которые говорить ни при каких обстоятельствах нельзя — так? — методично выпытывал лучший друг, вышагивая вдоль дивана, на котором с уже побледневшим лицом сидел Макс.       — Как это? Другим, что ли? — неловко буквально пережевал это уточнение Максик, больше всего похожий на разноцветного воробушка.       — О-о… Нет! — внезапно запротестовал его лучший друг. Остановился и пристально вперился ему в глаза, делая этим практически больно. — Ну ладно, — волевым жестом сделал он отмашку и тряхнул головой. — Не буду тянуть. Просто скажу, — и дальше ровным тоном проговорил заготовленное: — Я хочу с тобой расстаться. С этого момента и навсегда. Ты ко мне не подходи и не обращайся. Если тебе понадобится домашка — позвони старосте. Если списать — попроси Проскурину. Если в кино — найди кого-нибудь. Не меня. Наша с тобой дружба сегодня кончилась. Мы больше не друзья. Я бы мог перевестись в другую школу или потребовать этого от тебя, но думаю, что мы сможем дожить до конца учебного года, не задевая друг друга. — Громко прозвучала пауза, а потом из чётких, ясных слов материализовался приговор: — Тебе уже можно встать и уйти. Разговор закончен.       — Как так? — не понял Максик.       Он, и правда, ничего не понял. Сердце билось о грудь, глаза иссушились, иссохли, но нельзя сморгнуть, и невозможно вдохнуть. Было совершенно ничего не понятно.       — Молча, — скромно намекнул Дан. А дальше сурово и отрешённо повторил свой окончательный приговор: — Я с тобой больше не дружу. Все разговоры бесполезны. Вставай и уходи.       — Так ты значит всё-таки узнал?.. — упавшим голосом, с опущенными плечами, закладывая судорожно сцепленные руки меж ног и невольно вгрызаясь всем телом в диван, как в скалу, чтобы слиться с ним в единое целое и не упасть, не свалиться — застыть и окаменеть.       Дан, конечно же, хотел спросить: что́ узнал? Но подумал, что это лишнее, и сдержался, просто ожидая, что там Макс ещё скажет и, наконец, выйдет из комнаты. Ведь когда-то же ему надоест говорить, сидеть — и он уйдёт.       — Я даже начал встречаться с Проскуриной... Но ты всё равно узнал… — печально, что-то только ему понятное, констатировал Максим.       — Вот именно! Ты начал встречаться со Светкой! — внезапно взорвался обидой Дан. Он форменно упрекал. И одновременно нещадно обличал. А потом сорвался на пафос: — И это нормально. Но я не могу это терпеть. Переносить. Мне хочется размазать её по стене. Размозжить её голову, чтобы мозги стекали по панелям, — и, одумавшись, снова чётко и взвешенно произнёс озвученный минутой ранее приговор: — Поэтому мы должны расстаться.       — Но разве?.. Друзья же всегда дружат…       Бессильно возражать Макс почти уже привык. Единственное, на что он пока надеялся, — это не отлепляться от этого дивана подольше. Может быть, через какое-то время всё образуется.       — Нет, Макси, — по-философски прозвучало ему в ответ. И дальше Дан продолжил, стараясь выглядеть бесстрастным: — Друзья дружат. Но я не хочу испытывать себя или свой характер. Мы не такие друзья. — Дан хотел быть убедительным и для этого старался говорить ровно, заставляя себя проговаривать вслух все нужные для чёткой аргументации слова. — У нас давно пришло время полового созревания — и на этом дружбе конец. Ты себе ещё найдёшь хороших друзей, нормальных. Обычных. Которые смогут дружить с твоей Светкой-Машкой. А я не могу. Я тебя больше видеть не хочу. И общаться с тобой не буду.       Он проглотил «Не заставишь», потому что подумал, что за это можно зацепиться, а ему не хотелось открывать здесь прения — ни к чему хорошему это не приведёт.       — Дан, ну-у… я не понимаю… — беспомощно проблеял с дивана окончательно свихнувшийся от всего навалившегося Макси. — Иди, Макс, иди давай... — обдал его холодом лучший друг. А потом с грустью: — Не нужно тянуть время. Просто уходи.       — Я думал, что у нас всё же дружба… — почти без голоса выдохнул Максим беспомощное, и никому уже, наверное, ненужное.       — Была, Макси, — серьёзно констатировал Дан. — Настоящая, но кончилась. На самом деле кончилась. И теперь её нет.        «Ему самому блевать от себя не хочется?» — наконец что-то здравое промелькнуло в мозгу у Максима.       — Дан… так, значит, размазать по стенке?.. То есть ты не согласен… ну, с тем, что я с Проскуриной… Её размазать? — И вслух он тоже, наконец, высказал что-то здравое.       — Ну да, — внезапно покладисто согласился Дан. А потом психовано, с нервом, но саркастично и с безнадёжностью: — Ты не можешь просто уйти — тебе непременно нужно вытянуть из меня всё? Да? Я не хочу это терпеть — я не могу. Я сам хочу тебя целовать. Сам обнимать. Но я не претендую. Я понимаю, что тебе это не нужно. И уходи. Теперь ты всё знаешь. Если тебе от этого лучше, то иди наконец-то. Иди!       — На конец? Да? Оговорка по Фрейду? А я ведь именно на конец-то и пойду! Ты, что, не понимаешь? — вспыхнул праведным гневом Максик.       — Не понимаю? Чего? — передёрнул своим нехилыми плечами Дан: он, и правда, удивился.       — А ты не слышал, что я тебе сказал? — продолжал напирать на глазах звереющий Макс.       — Что? — загипнотизировано выдохнул Дан, не ожидавший от него жёсткого отпора.       — Что ты всё узнал, хотя я и стал встречаться со Светкой! А ты, оказывается, не узнал! Ты сам всё решил! Ну, додумайся же, наконец! — закричал с явно прорывающимся на свободу облегчением Макс, правда он всё так же продолжал жаться к дивану, нервно выкручивая руками его ни в чём не повинную обивку.       — Ты… Тоже? — дошло, а может быть, пока ещё и не дошло, до Дана.       — Ну слава богу! Дошло! — со вкусом звучно произнёс Макс.       — Ёо-о-о… — упал рядом на диван Дан. — И что будем теперь делать?       Макс в ту же секунду подлетел с дивана — с радостью оторвался от него, развернулся, чтобы не упустить ни одного, даже микроскопического, изменения на лице Дана, — и провокационно предположил:       — Целоваться? Обниматься?