С добрым утром, братик

Романо, братик, а ты знаешь, какого это, быть утешимым лишь ледяным ветром, когда теперь слова других, когда-то близких мне людей, не помогают, лишь ранят и без того слабое сердце ножами, оставляя все новые отметины? Прости, но я ничего не могу с собой поделать, и пустыми глазами, которые уже просто болят от слез, я сижу и смотрю на твою фотографию, высеченную на черном мраморном надгробье. Нет, тебе этого не понять, тебе не понять мои слезы, глухой крик, рвущийся наружу, и кашель, срывающийся с пересохших губ. Зато ты видишь все это, я уверен. Наверняка ты стоишь где-то совсем рядом, невидимый мне, а я показываю свою слабость. Устало, дрожащим и прерывающимся голосом разговариваю с твоей фотографией, словно с живым человеком, но я привык. В последнее время ты заменил мне всех, а кладбище теперь мой новый дом, где мы вместе, где есть ты. Я смотрю на потемневшую от дождей и ветров фотографию, слегка улыбаясь рассказываю, как сильно я тебя люблю. А ты, я думаю, наблюдаешь, и с привычной тебе усмешкой качаешь головой. Ведь это так, братик? Даже на памятнике черно-белое фото, где ты хмуришься. Ты мало улыбался, а я всегда любил твою улыбку. Почему я не сказал тебе это, пока ты был жив? Быть может, тогда бы ты улыбался чуть чаще, делая меня счастливым. Но уже поздно. Какой же ты глупый, Романо. В тот страшный день, день твоей смерти, изменивший мою жизнь, превратив ее в жалкое существование, обрекая меня на долгие муки и страдания, ты совершил, как тебе кажется, геройский поступок. Знаешь, а ведь я раньше любил машины, правда до того, как ты под нее попал, спасая меня. Я никогда не пойму твоего поступка. Было ли тебе больно? Если и да, сейчас я испытываю боль, что не уступает твоей. Как я хотел погибнуть вместо тебя, я бы оберегал тебя, стал бы ангелом-хранителем, ведь ты мой любимый брат. Я бы всегда был рядом, правда. Как же я мечтаю не мучится, не видеть в редких снах ту картину, свидетелем которой я и оказался. Из моей памяти никогда не сотрется твое бездыханное тело на шершавом сером асфальте, окрашенным алой кровью. Каждый день, словно проклятый, я прихожу к тебе еще до рассвета, а ухожу под утро. От паренька, любителя пасты и веселья, не унывающего и постоянно радостного, ни осталось ничего. Снаружи-пустая оболочка, внутри-отчаяние и пустота. Со своим уходом ты забрал все мои чувства, забрал мое сердце. Ловино, я любил тебя, и не раз повторял. Но смысл этих заветных слов знал лишь я. Я любил тебя не просто как брата. Ты был для меня всем. Каждое прикосновение твоей теплой руки, быстрый взгляд или даже гневные тирады, и мое тело покрывалось мурашками. Я чувствовал, как в животе порхают бабочки. Братик, знакомо ли тебе это чувство? Я никогда больше не узнаю. Есть вопросы, ответы которых я не услышу. Поэтому кладя на холмик у надгробья букет камелий, я провожу по холодному мраморному камню ладонью, устало улыбаюсь и смотря на твою фотографию, вспоминаю нашу жизнь, тону в иллюзиях, припоминаю твою улыбку. А когда появляются первые лучи восходящего солнца, я тихо прошепчу, поправляя цветы: "С добрым утром, братик". Тихо покашливая, буду смотреть за горизонт. И так каждый день, вот уже три года.