...О победителях и побежденных...

Росианна была глупой, неуклюжей девчонкой с самого рождения. Она всегда следовала за братом и цеплялась за него, а он с каждым годом ненавидел ее все сильнее. Каждый раз, когда она спотыкалась на ровном месте и грозила проехаться носом по каменному полу, он хотел оставить все как есть. А после посмотреть на ее зареванное лицо, презрительно усмехнуться и уйти не оборачиваясь. Однако, вопреки желанию, каждый раз ловил ее за руку и прижимал к себе. В ответ она обнимала его и с легким смешком выдыхала в шею слова благодарности. Росианна была невыносимо мягкой и всепрощающей, а для Дофламинго это всегда были признаки слабости. Он не понимал, как на унижения можно улыбаться, а на издевательские слова с виноватым видом лишь слегка пожимать плечами. Она всегда была готова идти на контакт, и, в отличие от брата, никогда не обращала внимания на человеческие недостатки. Дофламинго же сжимал зубы и в мыслях проклинал девчонку, мстя очередному ее обидчику. Только ему официально разрешено над ней издеваться. Все же она его сестра, хоть и слабачка. Росианна никогда не говорила ничего в упрек брату. Даже если ей не нравились его поступки или обижали слова, она только смотрела на него с упреком, будто говоря «не трать свою жизнь на ненависть». И Дофламинго выполнял эту молчаливую просьбу изо дня в день. А после каждый раз ненавидел себя за слабость и сожалел, думая, что она никогда не сможет его понять. Росианна искренне любила родителей и доверяла их решениям. Поэтому, когда у тех возникла идея отказаться от статуса Мировой Знати, она даже не могла подумать, чем это обернется. Дофламинго же, в отличие от сестры, знал, что ни к чему хорошему эта затея не приведет. Однако его мнением отец не интересовался, и когда спустя полгода, он прижимал к себе плачущую по ушедшей матери сестру, в его сердце разожглось так старательно тушимое пламя безумия. Росианна смирилась с потерей достаточно быстро и не винила в ней единственного оставшегося родителя. Она вообще никого ни в чем не винила. Будто не из-за отца они жили в дряхлой разваливающейся лачуге, будто не из-за жестокости людей они сами медленно умирали от голода. Дофламинго не понимал ее, но каждый раз, стаскивая с прилавка ароматную булочку, не обращая внимания на боль в пустующем животе, отдавал ее сестре. Та, конечно, всегда разламывала ее на две части и большую отдавала брату, но даже если этого бы не происходило, совесть Дофламинго оставалась бы чиста. Эта дурочка должна умереть из-за собственной слабости, а не из-за слабостей других. Росианна любила брата и всегда была благодарна ему за заботу. И пусть порой та была слишком своеобразной, девочка знала, что лишь благодаря Дофламинго она все еще жива. Отец, хоть и был рядом, давно потерял желание бороться, а они - по сути, рано повзрослевшие дети - все еще хотели жить. И спустя полтора года ненависть Дофламинго достигла края, а встретившийся на жизненном пути Требол дал надежду на превращение мечты в жизнь. Росианна смотрела на брата и, казалось, не узнавала его. Всего один выстрел сделал их чужими людьми, а Дофламинго как-будто было все равно. Он стоял, протягивая ей руку, предлагая пойти за ним в якобы счастливое будущее, а она не могла вымолвить ни слова. Рыдания вновь подкатили к горлу. Слезы застилали глаза. И она, в последний раз подняв на него взгляд, выскочила в дверь, побежав в первом попавшемся направлении. Семьи Донкихот больше не существовало. Росианна растворилась без следа, будто провалившись сквозь землю, а Дофламинго все не оставлял надежды найти свою глупую младшую сестру. Он искал ее день за днем, город за городом, а надежда постепенно лишь таяла, оставляя глубокие борозды обиды на душе. Со временем и это стало забываться. Вокруг него собралась новая семья – «Пираты Донкихота», и, казалось, прошлое, наконец, отпустило, как она вновь ворвалась в его жизнь. Росианна изменилась. Может, не в характере, но отнюдь и не в возрасте было дело. Что-то незнакомое появилось у нее внутри. Она, как и раньше, лишь улыбалась, но теперь потому, что не могла ничего сказать - немая. Это казалось смешным, но до дрожи ей подходило. Она была как закрытая книга – обложка та же, а внутри уже все по-другому: старое выцвело, новое появилось. Росианна все так же не обращала внимания на издевательские фразочки в свою сторону, но теперь не улыбалась, лишь отводила глаза, а Дофламинго впитывал все ее движения, читая уже по-новому. Так с каждым днем он знал о ней все больше и больше, чего она сама за собой не замечала. Он знал, что она любит сидеть слева от него, как и в детстве. Знал, что она выкуривает сигарету за сигаретой, когда ей нечем заняться. А ещё он знал, что она могла бы стать прекрасной матерью, как бы ни пыталась это скрыть. Росианна смотрела на всех детей, приходящих в команду «Пиратов Донкихота», и видела себя. Каждый из них был потерян и считал, что жизнь среди убийц - единственный способ выжить, однако, ее стараниями, пополнения в команде так и не было. Дофламинго это прекрасно понимал. Понимал и не собирался мешать. Пусть делает, что хочет, главное, чтобы была рядом, не мешая его планам. Остальное не важно. Росианна же с успехом выполняла поставленную перед собой задачу: из десятков приходивших детей к команде присоединилось только трое. Все они опустились на дно ещё до попадания к Донкихотам, и неуклюжая детоненавистница просто не могла их напугать. Однако девушка не собиралась опускать руки и продолжала попытки снова и снова… Ровно до того момента, что опять перевернул всю ее жизнь с ног на голову. Росианна внимательно смотрела на Ло, и медленно осознавала, насколько была слепа. Отчаянный ребенок, который разумом принял свою неминуемую смерть, но сердцем все еще пытался жить. Она смотрела на него, и не могла понять, как же не замечала этого раньше. Воля Ди. Почти сломленная, но еще живая, она поддерживала жизнь этого мальчика, не давая ему наконец пасть. И глядя в эти горящие глаза, девушка твердо решила одно – если ей и суждено погибнуть, пусть она спасет хотя бы Ло. Росианна была бы отличной матерью, в этом Дофламинго был уверен. Отвернуться от всего мира, забыть про долги и клятвы ради спасения одной маленькой жизни сможет не каждый. Она смогла. Положила на кон свою жизнь, но смогла. И сейчас, еле живая, она лежала на снегу, нацелив на брата дуло пистолета. Оба знали – она не выстрелит, она не воин, но вот материнской любви и решимости у нее не отнять. Дофламинго в последний раз смотрит в такое родное лицо и стреляет ей в сердце. Затем почти сразу уходит, оставаться здесь ему более не имеет смысла. Их негласная борьба окончена. Донкихот поднимает голову к небу и прикрывает глаза. Для команды он победитель, избавившийся от балласта, что тянет вниз, только вот никто не знает, что из этой битвы он ещё в начале вышел побежденным.