Ложь

Он ждал ее. Именно ее, с этим непокорно-беззащитным взглядом и короткими торчащими волосами, непривычно обнажающими шею. Сама она вовсе не считала себя беззащитной — уверенно, как ей казалось, держа в руках пистолет, она встречала врагов упрямым взглядом, не оставляющим компромиссов. Но Дэнс видел, как поначалу дрожала её рука, непривыкшая к оружию. Как твердый взгляд то и дело бросался куда-то вбок, словно ища спасения от гулей, вылезающих из каждой дыры. Как дрогнули ее губы и замерла в нерешительности рука, когда она безжалостно обкорнала свои длинные светло-каштановые волосы. Он не стал её останавливать — эта женщина намеревалась стать воином, и это был её путь найти в себе смелость для этого. Смотрела ли она на него когда-нибудь так, как сейчас? Настороженно, словно на пса, готового сорваться с цепи? Нет, никогда. Он вспомнил её мягкую улыбку, которую она дарила ему иногда, и в груди больно прокрутился шипастый горький комок. Что это? Эмоции? Те, кто заложил в него такую программу, должны обладать жестоким чувством юмора. Улыбнется ли она ему снова? Нет. Не теперь, не ему. Он очень старательно отгонял это от себя, но… о, великие Боги Старого Мира, пусть она улыбнется еще хоть один раз! Его ученица росла очень быстро. Казалось, еще совсем недавно пистолет дрожал в ее тонкой по меркам Паладина Братства Стали руке. Совсем недавно он учил ее носить силовую броню и поддерживал, когда она готова была неловко завалиться вперед, не привыкшая к тяжелой громоздкой конструкции. Он сам учил ее стрелять из лазерной винтовки, которой она вскоре предпочла легкий снайперский карабин .308 калибра — самое тяжелое, пожалуй, с чем могли справиться ее руки, не подкрепленные силовой броней. Вот с чем она выделывала чудеса. Не он учил ее этому — она сама. Но он чувствовал настоящую гордость за свою ученицу, которая быстро доказала, что достойна зваться Рыцарем Братства Стали. А теперь она пришла, чтобы убить его. Он знал, что она найдет его, хоть и молил о том, чтобы Братство послало кого-нибудь другого. Но вот она здесь, а он стоял прямо перед ней, лишенный своей привычной силовой брони. В легком комбинезоне Братства Стали ей будет легче убить его, но это не так важно — он не собирался сопротивляться. Господи, какой хрупкой она выглядела, крепко сжимая в руке пистолет и молча глядя на него. Оружие давно не дрожит в её руках, но пальцы на рукояти побелели, так крепко она её стиснула. Впрочем, она всегда выглядела для него хрупкой, даже тогда, когда изредка надевала свою силовую броню. Она была хрупкой даже в Светящемся море, когда с готовностью встретила выпрыгнувшего откуда-то когтя смерти очередью из минигана. Дэнс знал, что она выстоит и один на один, что броня выдержит удары монстра, и она не получит серьезного вреда, но он также знал, что оттолкнуть ее прочь, когда чудовище прыгнуло, принять удар на себя — было правильным. Она не раз утверждала, что он не прав, пока помогала ему залечивать раны и приводить поврежденную броню в порядок, но он так и не усомнился в своей правоте. Это был его долг, как наставника и как друга. Друг… Они не раз говорили о дружбе и даже… Что бы это ни было, это в прошлом. Вся его жизнь, чем бы она ни была, в прошлом. Тело так совсем не считало, посылая ему в мозг потоки из множества сигналов, кричащих о том, что все это бред, что с ним все в порядке, но все это ложь, скомпилированная из множества неизвестных программ, вбитых в него Институтом. Даже кровь, стучащая в виске, даже горький колючий комок возле горла и шторм, поднявшийся в груди и животе при ее появлении — все ложь. И он готов ответить за эту ложь — за то, кто он есть. «Есть Братство, и есть все остальное — никаких полумер», — не раз говаривал он. Какая ирония — теперь он та самая полумера, подлежащая уничтожению. Но пусть он не имеет права считать себя паладином Братства, он по-прежнему верен его идеалам, поэтому пусть будет так. Несколько мгновений — казалось, что прошла целая вечность. Костяшки неумолимо белели на рукояти. Он поднял глаза, чтобы встретиться с ней взглядом — о чем могли говорить эти глаза, неотрывно следящие за ним? О том, как она сожалеет? Да, он тоже сожалеет — еще как. Боится? Пусть она просто улыбнется ему, как улыбается всегда, когда они встречаются. Он отгонял от себя эту немую мольбу снова и снова, но… пожалуйста, одна улыбка, этого будет достаточно. Ее губы оставались плотно сжатыми. Пистолет дрогнул в ее закоченевших руках, а затем громко ударился о землю, брошенный в гневе. То ли всхлипнув, то ли зарычав, она пнула его носком ботинка, отшвырнув еще дальше, и шагнула вперед. Думал ли он о ней, как о женщине? Да, иногда, пожалуй. Она сама спровоцировала эти мысли своими странными намеками. Однажды он представил их вместе так ярко, что устыдился: нельзя думать так о своей ученице. Это было бы непристойное поведение для паладина Братства Стали. Было ли ему стыдно теперь? Нет. В голове не могло остаться места стыду, когда она кусала его губы как в последний раз, пропускала его волосы между пальцев, прочно вплетаясь, и толкала его в грудь к пульту за спиной. Было ли ему стыдно, когда их языки переплетались, и она все сильнее прижимала его к холодным переключателям? Нет. Иначе он не притягивал бы её к себе в ответ, накрыв рукой спину, и ощущая, как ее отчаянная настойчивость перетекает в их общую страсть. Он никогда раньше не был с женщиной, рожденной Старым миром — эта мысль проплыла на самом краю сознания, без остатка поглощенного ее слишком хрупким для воина телом, так беззащитно открытым без прочной одежды. — Почему ты не сказал? — выдохнула она вскоре ему в ухо единственный вопрос. — Я не знал, — только и смог выдавить он, ощущая, как мир уходит в сторону с яркими вспышками, на миг унося с собой все сомнения. — Не знал, — прошептал он снова, когда стены и потолок оказались на своем месте. Что это? Тоже программа? Все это?.. — Ш-шш… — шепнула она, угадав его мысли. — Ты человек.