Ах, люди!..

— И, знаешь, я так разозлился, что мой создатель считает меня едва ли не чудовищем, опасным для общества, что рванул прочь и выскочил в окно, — закончил я, скрывая некоторую подавленность. Обидно, все-таки. Как Сережа недавно сказал — отец же. А раз он так, чего ждать от всех других? Даже Сережа теперь смотрит на меня так, будто полностью согласен с мнением профессора. Словно совсем недавно ему не было хорошо со мной… — Хочешь сказать, он не прав? Ты хоть понимаешь, что ты хотел сделать? Нет, Эл, я не моралист, конечно, но это уже чересчур! Ну правда, он же тебя создал, как вот это?.. Кстати, как его зовут, ты говорил? Уже готовый защищаться я немного растерялся и ответил: — Виктор Иванович Громов. — Да-да, вот это символично, что он Виктор, — многозначительно кивнул Сережа. — Почему? — не сообразил я, а когда сообразил (в меня, кстати, заложено очень много книг, о чем я порой даже и не знаю…), то вскочил с места, от обиды и чуть ли не ярости не зная, как выдавить из себя хоть слово. Но, наконец, дар речи вернулся ко мне. — Да пошел бы ты, Сережа! И вообще все человечество! По-твоему, я заслужил сравнения с ужасным монстром, лишенным практически разума?! Чем? Тем, что хотел делать людям приятно несколько нестандартным способом? Кстати, сами люди так делают, и ничего, и это называется у них «любовь»! А то что делаю я, так сразу ужасные действия, мучения и издевательства! Да почему, в конце концов?! — Эл, ты серьезно? Ты собирался его насильно заставить перенести это. Тем более, в его годы. Тем более, это не только приятно, это больно! — Думаешь, я сделал бы больше, чем с тобой? — уже более спокойно спросил я. — Да, пожалуй, прикосновений было бы больше, потому что он был прав, спешить не следовало. Но я не собирался делать то, о чем ты подумал. Нет. Делать ему больно я бы не стал. Моя цель вообще не в том. Такие действия, они ради удовольствия. Но удовольствие мне не может принести сам физический контакт. Лишь информация, это раз, и два, то, как человек будет реагировать. Каждый вздох, каждый взгляд, каждое движение, которое показывало бы, что ему хорошо. Вот чего я хочу. Не мучить кого-либо, а просто видеть… — я опустил взгляд, но так, чтобы не видеть Сережу. Все равно, как бы не жгла эта обида, не могу так уж сильно сердиться на него. Потому что он все равно мой человек. Тут просто-напросто нет и не может быть ошибки. — Эл… Эл, ты что, плачешь? — беззвучно выдохнул Сережа, тоже встав на ноги. Я взглянул на него, но не заметил никаких помех. Нет слез. — Я не могу плакать. Я ведь машина… — Не похоже, — покачал головой Сергей, проведя ладонью по моей щеке, будто стирая отсутствующую влагу с нее. — Машины другие… — А Франкенштейн, значит, такой же? — с горечью поинтересовался я. — Да нет, — виновато улыбнулся Сережа, — нет, я случайно… я не подумал. Тем более, рассердился. Ты все-таки поступил неправильно. Ну и… мне не нравится, что ты так легко меняешь людей. То есть, тебе все равно. — Уже нет. Так было, но больше этого нет. — Что, теперь я один на веки вечные? — Нельзя так утверждать. И, боюсь, есть все же вероятность иного исхода. Но мне бы правда хотелось, чтобы это был ты. Если бы тебе тоже хотелось этого. — А если нет? — вдруг посерьезнел он. — Если нет, возможно, я все же научусь плакать… — тихо отозвался я. — Но я не хочу. Лучше научи меня улыбаться. Это несложно, правильно ведь? Просто нужно так растянуть губы… поможешь мне? — Как? — Руками, — объяснил я, беря его за запястья. — Просто попробуй. Прижми с каждой стороны палец и… … и он попытался. Сначала, ужасно смущался, действовал без капли уверенности. Потом вдруг сильно развеселился, давился смехом, но, видно, так и не мог сделать, что надо. — Нет, Эл. Ты сейчас невеселый, ничего не выйдет. Так что лучше расскажи уже про этого дядьку. — Прости, Сергей, но не теперь. Твоя очередь, — я приобнял его за пояс. — Как ты учишься? Ты отличник? — Нет, с чего ты взял? — Ты, очевидно, читал дополнительную литературу, раз уж знаешь этого Франкенштейна, к тому же ты вчера задавал такие вопросы касательно моего устройства, что сложно было не понять, что ты разбираешься. Ну, не до конца, не в совершенстве, но разбираешься. И вообще, по тебе видно, что умный человек. Так в чем дело? — Знаешь, — он вдруг покраснел так, как не краснел ни разу из-за моих действий. Как будто целиком, весь… — я мог бы быть отличником почти по всем предметам. Но не являюсь им. Мне это не нужно. Это значит ответственность, олимпиады, выходы к доске. И, что хуже, отношение как к ботанику и пай-мальчику, которого, конечно, будут мучить и донимать. То есть, у нас есть отличники, и их не трогают. Но мы как-то проходили на ОБЖ… в общем, я типичная жертва, и если буду вести себя правильно, меня загнобят и все. А так — вроде, уважают. — То есть, в классе ты всем нравишься? — уточнил я. — Да. Но они этого не покажут, ты не думай. Им перед учителями палиться не резон. Как же — общаться с тем, кто прогуливает, не учится и все такое… А им бы хотелось самим этого, только боятся. А я нет. — Но тебе-то хочется учиться… — сам не знаю почему, заметил я. — Серёжа, что за идиотизм в вашем обществе? Ты хочешь учиться, я просто вижу, а они — нет, но в итоге ты не учишься, а они — да. Бред! И все из страха. Глупо! Очень глупо! — Эл, это вопрос престижа. — Больше похоже на вопрос безопасности. Но ты как хочешь. Главное, я понял, как себя вести. Теперь же — домой? — Да. Только оденься. Я все понимаю, ты не хочешь опасности перегрева и думаешь, что так лучше выглядишь, но мать мне точно не простит потерю одежды.

***

Домой я шёл, тем не менее, медленно. Хотя я и сказал, что понял, как вести себя, это было не совсем так на самом деле. Мне все казалось, что я обязан переменить Сережино мнение. То есть, учиться хорошо, и завоевать уважение в классе каким-то иным путём. Как это сделать я ещё не знал. Да ещё и переживал о встрече с мамой. Впрочем, напрасно. Я только удивился. Потому что она оказалась очень даже красивой, вполне молодой и стройной женщиной, модно подстриженной… В общем, вовсе не такой, какой я ее представлял. Я даже захотел сказать ей о том, как она мне понравилась, но напомнил себе, что со стороны сына такие слова произносить странно. Она меня почти сразу есть отправила, немного поругав за то, что я опять пропадаю в гараже. Но это было не так и важно. Но вот за столом мне стало грустно. Вдруг действительно захотелось увидеть профессора, оказаться дома. Просто потому что там мне бы сразу дали доступ к электричеству, которого мне не хватало. Я конечно, «стащил» его у пары приборчиков и в особенности у сигнализации в одном магазинчике, но этого было мало. Тем более, то вчера. А сегодня… — Я пойду. — Как пойдёшь? Куда? — вскинула брови Надежда Дмитриевна — так звали маму Серёжи. — Спать. — Ты же почти ничего не съел. — Не хочу, — пояснил я. И так мы ещё долго говорили, пока она все же не отпустила меня. Обещала, что завтра найдёт градусник и проверит, не заболел ли я. Видите ли, странно, что я отказался пить свой любимый сок! Ну-ну, странно!.. Странно, что все люди поголовно против меня, точнее, моих действий… Вот даже тот дядька. Хотя, он, вроде, был не против, но вредность ему сильно помешала… Да, а мне ещё это Серёже пересказывать… Но как пересказать, как описать этот осоловелый взгляд, которым меня одарили, как только я выпрыгнул из окна? Как?.. Я даже себе не могу нормально это рассказать, а уж Серёже. Но придётся постараться. Решив это, я, наконец, подключился к розетке. Благо, она была совсем рядом с кроватью и мне удалось прикрыть провод одеялом.