Send me black roses

When you're sad, and no-one knows it I'll send you black roses When your heart's dark and frozen I'll send you black roses (The Rasmus – Ten Black Roses)

Пусто. День изо дня улыбаться, будто этой боли и нет. Иногда я и сам о ней забываю... правда, ненадолго. Слишком многое пережито, слишком болезненны раны. Слишком велика потеря. – Акира-кун! – улыбаюсь тебе как ни в чем не бывало. Ты привычно бурчишь, привычно отворачиваешься, привычно вырываешь у меня руку, когда я беру ее. Ощутить прикосновение к твоей коже... и почувствовать душу, хоть на минуту. А уже потом, ночью, когда ты будешь спать, я вспомню, что отвержен тобой, что хоть наши руки и коснулись друг друга, но мои чувства не приняты. И снова придет грусть. Не знаю, ослабляет или усиливает ее то, что ты рядом – лежишь на своей кровати, не подпуская меня к себе. Никто не знает. Мне просто больно. Догадываешься ли ты об этой боли? Скорее всего, считаешь, что для меня все это не всерьез. Хочешь убежать от меня? Забыть о тех редких моментах, когда ты позволил себе на миг открыть душу... но не подпустить мою ближе, чем желаешь? Я не знаю, что творится в твоем сердце. – Плохи дела, – вздыхает Мастер, возвращая меня к реальности, к нашему очередному совещанию в баре. – Хомураби готовится к решающему удару. И в этот раз он не отступит, как тогда. Сейчас Широгане слишком слаб. И, если нам не удастся полностью пробудить Рюуко, всему конец. – Проблема в том, как нам это сделать, – задумчиво говорит Ко. – Если мне не изменяет память, занимаемся мы этим уже больше года, и пока единственный успех – это пробуждение на несколько минут. Или, может, кто-нибудь знает что-то, чего не знаю я? – Ты прав, Ко, – спокойно отвечаю, держа в ладонях чашку горячего чая. Топлю в ней взгляд, не обращая внимания на свое отражение. – Есть один способ. – Широгане, ты говоришь о... – замирает Мастер. – Да, – шепчу, не поднимая глаз. – Но неужели ты действительно пойдешь на это? Молча киваю в ответ. – Другого выхода нет. – Но ведь все это... ты уверен, что выдержишь? – Честно? Нет, – грустно вздыхаю, отодвигая от себя чашку. – Но я сделаю все, что в моих силах, и будем надеяться, что... Прерываюсь, ловлю твой взгляд и тут же прячу свой. – О чем вы? – непонимающе хмуришь брови. – Есть один ритуал, – поясняет Мастер. Похоже, он понимает, что лучше рассказать об этом самому. – Если все пройдет успешно, ты пробудишься как король Рей. – Почему же вы не провели его раньше? – Пошли, – вздыхает Мастер, жестом зовя нас за собой. – Расскажу по ходу. Остальные... просто ждите. Раз уж решили, то лучше сделать все прямо сейчас, тем более что условия подходят. С момента начала ритуал длится ровно час. Если получится, понадобится еще несколько минут, чтобы прийти в себя... а если нет, я вас позову. Замечаю, как ты хмуришься. Похоже, эта недосказанность тебе совсем не нравится. – Так в чем же... – заговариваешь ты, но Мастер снова тебя перебивает. – Расскажу по ходу ритуала. Основная работа будет на Широгане. Тебе же, в основном, отведена пассивная роль. Мы проходим в небольшую комнатку. Молча зажигаю свечи, свет которых открывает начерченный на полу символ, напоминающий инь-янь. – Акира-кун, – нежно шепчу, взяв в ладони твою руку. – Я люблю тебя. На несколько секунд ты замираешь. Непонимающе, с трепетом, немного испугано смотришь мне глаза, а потом, покраснев, вырываешь руку. – Да что ты такое говоришь! – бурчишь, развернувшись ко мне спиной. Чего и следовало ожидать. Интересно, стоит ли мне еще на что-то надеяться? – Начнем, – спокойно говорит Мастер. Я знаю что должен делать, поэтому снимаю шляпу, ложусь в центр символа и протягиваю Мастеру левую руку. Он молча проводит на ладони красную линию серебряным ножом, делает то же самое с твоей рукой, соединяет и связывает наши руки. Не проходит и минуты, как я начинаю чувствовать слабость. Веки медленно наливаются свинцом... а в большую медную чашу начинают капать капли крови из моего сердца. – Так в чем же все-таки суть того, что мы делаем? – хмуришься ты. – Широгане попытается пробудить в тебе силу короля Рей. Ты все забыл... но его воспоминания остались с ним. С помощью своих воспоминаний он проведет к тебе твои, и тебе останется только открыть дверь и впустить их. – Что значит впустить? Как это сделать? – В этом вся суть, – вздыхает Мастер. – Я не могу тебе этого сказать, ты сам должен понять. Если ты поймешь, дверь откроется, и все страдания Широгане будут не напрасны. – СТРАДАНИЯ?! – резко вскакиваешь ты, однако не можешь встать: наши руки все еще связаны. – Да, – кивает Мастер. Его голос звучит как-то странно – будто слышу его сквозь толщу воды. – Ты можешь не верить, упорствовать... но Широгане безумно любит тебя еще с твоей прошлой жизни. И когда тебя убили... Я даже не могу представить себе той боли: которую он испытал тогда, с твоей смертью; пока скитался ожидая, разыскивая тебя; сейчас, когда его чувства отвергнуты. Вся эта боль сломала бы кого угодно, кто был бы хоть капельку слабее. Год за годом она рвала его на части. – Минуточку, к чему все это? – непонимающе бормочешь ты. – А к тому, что в том и состоит суть ритуала. За этот час Широгане заново испытает всю боль, которую прошел, начиная от смерти Рюуко и до сегодняшнего дня. Вижу, как шокировано распахнулись твои глаза; чувствую дрожь твоей ладони. – Но ведь... – пытаешься выговорить ты, заикаясь от волнения. – Если все, что ты только что сказал, правда... – Да, – кивает Мастер. Его голос кажется таким отдаленным... Ни за что бы не поверил, что он стоит рядом. – Именно этого я больше всего опасаюсь. Все это настолько тяжело, что, боюсь, Широгане может сойти с ума, если не умереть. – ШИРОГАНЕ!!! – слышу твой резкий голос. Немного приподнимаю веки и вижу тебя перед собой. В глазах все расплывается, однако мне удается разглядеть, как испуганно твое лицо. Вижу, что ты сжимаешь мою ладонь обеими руками. – ШИРОГАНЕ, НЕТ!!! ПОДОЖДИ, ЭТО ЖЕ!.. – Акира-кун... – шепчу чуть слышно, тепло улыбаясь уголками губ, и проваливаюсь вниз, в вязкую, холодную черную яму, из стен которой торчат острые лезвия ножей. Ножей, на которых наливаются алым черные пятна моей крови. Это все неправда. Это всего лишь плод моего воображения, ужасная иллюзия, ночной кошмар. Сейчас я открою глаза, и этого не будет! Но все тщетно. Сколько бы я не закрывал и не открывал глаза, картина все та же. Но как, КАК ЭТО МОЖЕТ БЫТЬ?! Как могло случиться, что Рюуко, мой любимый, мой король, мой свет, сейчас лежит окровавленный на полу, вымощенном черно-белым кафелем, и вот-вот испустит последний вздох?! Я просто отказываюсь воспринимать это, принять как реальность! – Широгане... – шепчет он губами, из уголка которых тянется тоненькая струйка крови. Он открывает глаза (что, по-видимому, стоит ему нечеловеческих усилий), рука в черной перчатке немного приподнимается и ложится на мое плечо. Я, кусая губы и не в силах сдержать горьких слез, прижимаю его к себе, будто надеюсь, что так он не покинет меня через несколько секунд. – Рюуко, любимый, умоляю, держись! Я сбегаю за Шисуи: может, он... – Нет, Широгане, – печально качает головой. – Ты ведь и так знаешь: я умру еще до того, как ты выбежишь из дворца... задолго до того. Просто... побудь со мной. Прижимаю его к себе еще сильнее, зарываюсь лицом в складки одежды. Как все это может быть возможно?! Как тот, кого я люблю больше жизни, за кого не задумываясь умру, может сейчас умирать сам?! Ведь я люблю его слишком сильно, чтобы это случилось!!! – Не умирай, Рюуко, молю, не умирай! – захлебываюсь слезами. Знаю, что несу бред, что, как бы я не просил, он не останется. Но ведь так хочется верить, что если я крепко-крепко прижму его к себе; если ласково-ласково поцелую побледневшие от потери крови губы; если сильно-сильно попрошу – то он не покинет меня. Потерять его... За все годы, что мы были вместе – едины, неразделимы, одно целое, одно сердце на двоих... я даже не мог предположить, что такое может случиться, что я останусь в этом мире один, без него. – Прости, Широгане, – шепчет он из последних сил, а я, не сдерживая слез, нежно прижимаюсь губами к его губам. Почему, почему извиняешься?!!! Это ведь я должен молить тебя о прощении за то, что не уберег! Я не должен был позволить этому случиться, я должен был хранить тебя, оберегать, из шкуры вон вылезти, но не допустить этого! Без разницы как, просто не допустить! – Я люблю тебя, Рюуко, – шепчу ему на ухо, прижимаясь сильнее. – Всегда любил и всегда буду любить. Тебя одного. Всей душой, всем сердцем. Пока существуют свет и тьма. Не хочу, чтобы этот миг заканчивался. Умоляю время остановиться, но оно безжалостно, оно не слушает меня и проносится, не дав опомниться. Рюуко уже не дышит, его сердце замолкло – даже те слабые удары исчезли. Он обмякает в моих руках. Смотрю в его доброе, красивое, немного по-детски наивное лицо, пока и оно не рассыпается искрами. Лопается струна. Мое сердце будто рассекли пополам зазубренным ножом: первую половинку забрали куда-то далеко, а вторую изрезали когтями... и продолжают терзать, без остановки. Лежу на снегу. На дне пропасти. Волосы разметаны, и на них падают белые кристаллики снежинок вперемешку с лепестками черных роз. Вокруг темно. Пытаюсь пошевелить пальцами правой руки, сквозь которые проскальзывают серебряные пряди. Не чувствую прикосновения. Шепотом напеваю что-то, однако сам не слышу своего голоса. Есть ли слезы в уголках глаз? Не знаю. Не знаю и того, куда деться от боли, которая бьет по искалеченному сердцу плеткой с каждым его ударом. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Резко. Отрывисто. С привкусом крови на искусанных губах. Рюуко, любимый, где ты? Почему тебя нет рядом? Почему тебя забрали у меня? Что же настолько ужасное я совершил? Холодные цепи ползут ко мне, обвивают, сжимают. Ледяная сталь моментально примерзает и ползет дальше, срывая кожу, оставляя раны. Цепь хватает запястья, сковывает грудь, вьется вокруг шеи, сжимается сильнее. Но я не умираю, что бы ни было, я не умираю. Теперь даже не вздрагиваю от этой чудовищной боли. Глаза полуоткрыты. Не моргаю даже когда на них падают снежинки. Они тают и сползают в уголки глаз. Проваливаюсь куда-то, но и не думаю пошевелиться. Лечу вниз. В еще большую темноту, еще больший холод. Мне больно, просто больно. Вижу свет. Кажется, такой желанный, такой жадный! Протягиваю к нему руку... но он дает мне пощечину. Кожа почти не чувствует боли, но сердце воет от кровоточащих ран. А я все равно тянусь к нему, не отступаю ни на шаг. Хоть раны в сердце не прекращают кровоточить, я уже знаю, что не во тьме. Стараюсь не обращать внимания на боль, и все так же смотрю на свет. Он отвергает меня, отторгает как инородное тело, на все мои попытки прикоснуться – испуганно отпрыгивает. То ли я не могу понять его, то ли он не может понять себя, то ли и первое, и второе. Иногда нам удается соприкоснуться, но эти мгновения столь недолги, и когда они проходят, одиночество так сильно сжимает душу! Падаю вниз, на твердые камни. Боль, с которой они врезаются в кожу, уже привычна. Такое чувство, будто легкие заполнила жидкость. Но это не вода, это кислота. Она внутри меня... и она вокруг меня, со всех сторон, я плаваю в ней, и она терзает мое тело. Я гребу. Я верю, что еще могу хоть на секунду увидеть этот свет! Выныриваю, что-то хватает меня. Кажется, это он... один лишь миг, и мой свет снова холоден ко мне. Оглядывается ли он на меня? Не имею понятия. Лишь вижу черные лепестки, которые летят от него в мою сторону. Лежу на ложе из черных роз. Лепестки падают на меня, медленно, но верно засыпают мое тело. Смотришь ли ты на меня? Или привычно отводишь взгляд? Перебираю пальцами лепестки. Имеет ли смысл открывать глаза? Хочу ли я снова увидеть этот мир... увидеть этот холод, тьму и отверженность? Мир, в котором самый дорогой человек бежит от меня как от огня? Стоит ли мне возвращаться – к тем мукам, тем сухим слезам из глубины души? ...да, стоит. Потому что я не умею иначе. Пусть мой свет и отвергает меня, но я знаю, что он просто есть, и уже ради этого стоит жить. Впрочем, не только ради этого. Просто ради борьбы за эту самую жизнь. Можно сколько угодно пытаться меня разрушить, но я все равно найду силы идти дальше. Именно идти, а не ползти. Я выбрал жизнь в бою. Пускай погибну сражаясь, но не сдохну сдавшись, склеив лапки как таракан. Это не мой удел. А боль и страдания... боль и страдания – страшные звери, они пожирают все. Поэтому нужно просто дать им сожрать самих себя. Струна лопнула, но вибрель не треснул, несмотря ни на что. ...на грудь мне падает букет из десяти черных роз. Медленно поднимаюсь вверх, сквозь ледяную тьму. Чувствую на губах нежное прикосновение. Открываю глаза и вижу такое дорогое лицо... Русые волосы немного щекочут мне щеки, а губы с мольбой прижимаются к моим губам. – Широгане, – шепчешь ты, покрывая мое лицо поцелуями. – Прости. Я просто... просто дурак, полный идиот! Я сам не знаю, как мог... я даже не представлял... думал, ты просто... Мои губы растягиваются в ласковой улыбке. Глаза полны нежности. Нахожу в себе силы поднять руку и коснуться твоей щеки. Ты немедля накрываешь ее своей ладонью, прижимаешь, целуешь пальцы. – Ты так метался, обессилено стонал... и потом почти не дышал! Как я боялся, что ты не вернешься, – шепчешь, прижимаясь к моей груди. – Разве я мог не вернуться к тебе, Акира-кун? – улыбаюсь, снова ловлю твой взгляд: как вздрогнули твои глаза, как задрожали слезы. – Ведь я же люблю тебя. – И я люблю тебя, Широгане, – срывается шепотом с твоих губ, прежде чем они прижимаются к моим. Трепет и жадность; нежность и страсть; чувство долгожданного единства и невыносимо прекрасная любовь, – все это наполняет меня, как прохлада родниковой воды разливается по телу человека, умиравшего от жажды. По линиям начертанного на полу символа пробегают белые искры. Одна за другой, они покрывают влюбленных, которые не в силах разорвать поцелуй. Вскоре их полностью скрывает сиянием, резко озарившим комнату вспышкой. Когда же яркий свет рассеивается, в центре символа, все так же не разрывая поцелуй, лежат двое юношей: первый – с распущенными серебряными волосами, в черно-сине-белых одеждах; второй – в белом одеянии, с длинными черными волосами. Стоящий в углу комнаты мужчина в черно-белом платье задумчиво накручивает на палец доходящую до середины груди прядь малахитовых волос. На губах его довольная улыбка.