Torturer

***

Разве можно ненавидеть кого-то настолько сильно, насколько Кенсу ненавидел Чонина? Наверное, нет. Он ненавидел его всеми фибрами своей юной скудной душонки, желая тому умереть в адских муках. Кенсу ненавидел его красивое лицо и подтянутое тело, соблазнительно пухлые губы и сильные руки, горячую смуглую кожу и жесткие высветленные волосы. Но больше всего он ненавидел его глаза, когда тот осматривал юное тело в порывах похоти, каждый раз оскверняя и пятная своими обжигающими прикосновениями. Где бы он не дотронулся, куда бы не поставил свое клеймо, это место горит мучительным огнем. Чонин был до одури странным и непонятным. Его поведение напрямую зависело от его настроения: он мог любить Кенсу долго и нежно, каждый раз доводя до исступления, заставляя чувствовать свою нужность и зависимость. Или же мог взять грубо, больно, жестко, оставляя кровавые засосы и синяки всех цветов радуги, вырывая клочьями волосы, разрывая до крови, заставляя желать скорейшей смерти. Чонин любил приносить завтраки в постель, принимать вместе ванную с запахом мяты, целоваться до мозолей на губах. Но также он любил доминировать, унижать, заставлять чувствовать свою власть над каждой клеточкой тела, словно Кенсу до сих пор живет лишь потому, что такова его прихоть. Чонин любил говорить, что дороже и любимее, чем Кенсу, у него никого нет, но еще он часто презрительно шипел в ухо о том, какое тот ничтожество и тряпка. Чонин называл Кенсу своим Богом, расцеловывая его ноги, и своей верной сукой, беспощадно насилуя. Чонин никогда не выпускает Кенсу из дома, не позволяя даже сходить в магазин. Когда к ним приходят его друзья, тот либо запирал Кенсу в подвале, либо заставлял вести себя, как примерный и искренне любящий парень. За прекрасно выполненную роль Кенсу поощрялся, а за малейший промах — жестоко наказывался, и Кенсу сам не знал, какое из этих двух зол меньшее. Кенсу больше не плачет. Он практически свыкся с мыслью, что его тело осквернено Чонином и ему же вечно будет принадлежать. Вернее, тот заставил его принять это как данное и не сопротивляться. Ему казалось, что эта пытка не закончится никогда, что его удел быть вещью своего владельца и никак иначе.

***

— Привет, малыш, — не своим голосом прохрипел лежащий на больничной койке мужчина. — Привет, Чонин, — едва слышно прошептал Кенсу, неуверенно присаживаясь на краешек кровати, боясь задеть многочисленные трубки, воткнутые в вены больного. Чонина не устроил такой поворот, поэтому тот, не обращая внимания на иглы в запястьях, взял свою собственность за руку и притянул к себе, заставляя лечь рядом, прижав носом к крепкой груди. Кардиомонитор отсчитывал умеренный и стабильный пульс, нарушая умиротворенную тишину противными звуками. Аппарат показывал, что с Чонином пока что все хорошо, но его внешний вид говорил совершенно об обратном: некогда сияющая здоровьем кожа померкла, под глазами образовались болезненные тени, губы потеряли былую розовинку. Властный и жестокий Чонин был лишь тенью прошлого себя. Кенсу прекрасно понимал: Чонин умирает. День за днем из его тела постепенно испаряется жизнь. Он более не мог ударить, не мог подчинить и сломить. Теперь уже его черед ломаться и подчиняться воле судьбы. Кенсу мог сбежать в любой момент, ведь более его никто не в состоянии удержать, никто не сможет наказать за неповиновение или заткнуть грубым поцелуем, сдирая кожу в кровь. Он мог пойти в полицию, мог уехать далеко-далеко, где его никто и никогда не сможет найти, где вся его прошлая жизнь покажется лишь глупым кошмаром, о котором он вскоре забудет. У Кенсу будет прекрасная жена, трое чудесных детишек и собака. Будет престижная работа, домашний уют и теплый вкусный ужин в кругу любимой семьи после тяжелого трудового дня. Так почему он до сих пор здесь? Зачем приходить сюда каждый божий день, задерживаясь с девяти утра до шести вечера? Зачем носит Чонину домашнюю еду, зная о его ярой нелюбви к местным поварам? Зачем поправляет ему подушку, читает книги вслух, крепко обнимает, прижимая к себе, нежно целует, говорит тому, что Чонин сильнее, чем любая из существующих болезней, и тот обязательно поправится? Зачем? Черт его знает. Кенсу утешал себя мыслью, что хотел бы собственными глазами увидеть, как его мучитель постепенно сдыхает, как побитая дворовая собака, единолично увидеть его холодный труп. Только тогда он сможет быть спокойным. — Я умру, — разрезает тишину негромкий обреченный голос. — Ты не умрешь: такие сволочи обычно живут долго, — без доли шутки сказал Кенсу, поглаживая своего мужчину по груди сквозь больничную рубашку. На эту вольность Чонин лишь фыркнул, скривив губы в усмешке. — Ненавидишь меня? — Сильнее, чем ты можешь себе представить, Чонин, — спокойно ответил Кенсу, устраиваясь поудобнее на широком плече. — Сильнее, чем любовь, может быть только ненависть, мой сладкий. Лучше тебе ненавидеть и презирать меня, чем любить, — прошептал тот, поглаживая спину и ягодицы своего мальчика. — Разрешаю тебе даже потанцевать на моей могиле и плюнуть в гроб, если тебе от этого станет легче. — Почему? .. — шокировано прошептал Кенсу, смотря Чонину прямо в глаза, которые так отчаянно ненавидел. — Любовь слишком слабое чувство, которое гаснет очень быстро. А вот ненависть — это настолько яркая эмоция, что некоторые проносят ее через всю жизнь. Она позволит мне быть с тобой вечно, даже несмотря на то, что я, скорее всего, умру, — объяснил Чонин, обводя пухлые губы Кенсу своими ледяными пальцами. — Поэтому одно твое «ненавижу» для меня значит куда больше, чем миллионы слов о любви. На глаза Кенсу навернулись слезы, но он не позволил им вырваться наружу. — Я безумно ненавижу тебя, Чонин, всем своим сердцем, — прошептал он в обескровленные сухие губы, зарываясь тонкими пальчиками в жесткие волосы своего личного ночного кошмара. — Я знаю, малыш, я знаю, — вымученно улыбнулся тот прежде, чем притянуть к себе Кенсу, целуя настолько пылко, насколько позволял утомленный болезнью организм.

***

Прошла неделя с момента сложной операции на сердце. Чонин никак не приходил в себя, впав в состояние, подобное коме. Кенсу с ужасом смотрел на огромное количество различных аппаратов, подсоединенных к бессознательному телу парня. Над ним регулярно кружили три молоденькие медсестры, периодически записывая показания в карту, и два врача-кардиолога, которые ничего толком-то и не говорили, советуя лишь надеяться на лучшее. — Шанс, что он выживет, ничтожно мал, но он есть, поэтому просто будьте рядом и молитесь Богу, если, конечно, верите в его существование. Кенсу молился. Хоть он никогда и не отличался особой религиозностью, выбора у него не было. Оставалось надеяться лишь на божественное снисхождение. Кенсу сидел возле кровати Чонина на коленях, приживаясь губами к его холодной руке, стараясь согреть своим теплом. Чонин напоминал больше покойника, нежели обычного коматозника. Если бы не куча работающих аппаратов и едва пробивающийся пульс на запястье, Кенсу бы подумал, что это конец. — Скотина, ты не можешь вот так умереть. Ты еще должен мне признание в любви и извинение за свое идиотское поведение. Мало ты мне жизнь подпортил, сволочь, — шептал он, орошая простыню солеными слезами и целуя ледяные пальцы. С Чонином плохо, но без него будет еще хуже — в это Кенсу был уверен. Если не станет Чонина, то и Кенсу будет больше никому не нужен. Насколько бы ни была сильна его ненависть, кроме друг друга у них нет никого. — Когда-нибудь я обязательно скажу тебе об этом, мой сладкий… Ненависть в сочетании с любовью дает действительно ядерную смесь, не так ли, До Кенсу?