Ночь перед Рождеством.

Ритм отбивают цветные барабаны. А он всё равно несчастен. Блестящее конфетти щекочет кожу. А он продолжает супиться. Не задумываясь боле, расталкивает мельтешащую толпу, упорно пробивается к выходу. А вокруг жужжат трещотки и чихают хлопушки. Праздники — не его удел. Слишком много времени, пущенного на ветер, искусственная плоскость за переливами театральных кулис, умело скрывающих ломанный реквизит этого красочного спектакля. Актёры клоунады выходят на сверкающий пятачок сцены, изображают спонтанность и радость наступившего момента с целью энергетического вампиризма — лживой радости окружающих. Он сейчас в поисках маяка, послужившего бы ему ориентиром в зыбком мареве сегодняшних дней. Колокол, прогнозирующий ложь, гудит в ушах едкой дождливой повседневностью. Ему нужно глотнуть воздуха, только глотнуть воздуха… Сквозь призму зрения ничего не видно. Глаз его покрыт отсыревшей марлей, тяжеловесный шаг слышен издалека, однако из зрительного зала, куда спустились актёры — сороки, он весьма удачно сбежал никем незамеченный. Эта замкнутая среда его угнетает. Канитель возмущения и печали травит дыхательные трубки, поднимается к ярёмной ямке никотиновым дымом, азотными парами выедает обуглившуюся гортань… Престидижитация мокрого звенящего вечера обуревает ахроматическими тонами. Ландыш фонаря пророс сквозь толстую оболочку закопченного асфальта, и сейчас выставляет на всеобщее внимание позорную наготу крохотного необитаемого островка. Акварельная гладь воды на пруду лоснится неохотно и без интереса, допуская кое — где неаккуратные помарки. А на душе разливаются нефтяные пятна. Нога ступает осторожно, кончиками пальцев нащупывая угрозу в любом встречном камушке. В мгновенье отрываются от земли сухие пятки, и находят опору в ржавой ступени пожарной лестницы. Ладони липнут к шероховатой раздробленной плитке, когда он крадётся вдоль неровной кромки крыши. Вечер звучит сладким акапелла. На душе надрывно кашляет скрипка Вивальди. Руки индевеют, ноги — тоже. В стылом разуме нет места для паники, глаза застилает пепел. Снежные мухи снисходят на промёрзшую земля уныло и вяло, тоскуя о родном облаке. Перламутровая тень тучного рифа невесомо накрыла разномастный конструктор города, и лишь на один краткий миг Леонардо привиделся среди рыхлой глины туч въедливый, душещипательный взор некоего бесформенного существа. Динамично бликующий, живой его взгляд околел в данную секунду, продрогшее тело в одночасье покрылось четверть — сантиметровым слоем прытких лягушат — мурашек, вязкая субстанция небесного свода обмерла вместе с ним, а фантасмагоричное видение испустило витиеватый дымок, бесследно исчезнув в следующий миг. Всё это предстало перед ним неожиданным монументальным осознанием. Бесстрашный смог увидеть плывущие образы, лишь запрокинув голову на долю секунды. Отрезвляющая метель снова вернула его в реальность, кровожадную и ненасытную на чужие несчастья. Горько- приторный муссон течёт по венам, отпрыгивая от стенок пустой головы. «Загнан в угол. Ха. Ха – ха. Весьма примитивно, футовцы….» — горячим сирокко проносится в ушах. Притаившееся сердце глухо отстукивает канонаду, готовое выскочить из раненой грудной клетки, а костяные пластины тугого панциря внезапно врезаются в преграду. Чёртов подоконник. Лео просто мечтает оказаться дома, в окружении пряных ароматов имбирного печенья и родного зловонья сточных вод, тайком свистнуть с праздничного стола пышную сдобу и почувствовать тёплое щекотание свежесвареного какао на языке, услышать восторженный хруст обёрточной бумаги, а в ушах медовой усладой будет звучать смех родного семейства… Очнись, Лео. Ты давно не маленький. Как можно думать о скромном Рождестве в семейном кругу, будучи раненым и измождённым одиночкой на поле грохочущей брани, имея при себе лишь отсутствие оружия, благие намерения и трепетные воспоминания…. Внезапно до его гудящих ушей доносится непривычный звук — странноватый шорох, постепенно перешедший в едва слышимый лязг. Даже не поднимая затуманенного взгляда, он видит чётко и ясно: обагренное его кровью и азартно поблёскивающее на мягком свету, льющемся из захлопнутого окна, оружие футов чинно покоится на розовато — золотистом снежным покрывале. Он слышит поспешно отдаляющиеся шаги — солдаты отступили. Сочельник - волшебное время. И с этим готовы смириться даже враги. Лео понимает, что сегодня доберётся домой. А на душе возобновляется штиль.