Codependency

О том, что ему нужно именно в Бухарест, Эйден засомневался ещё в Вене, когда ночная служащая на железнодорожном вокзале по ошибке пробила ему билет до Будапешта. “Вам точно туда? - спросила она настолько подозрительно, что по привычке подписывающийся как “AWG” художник едва удержал себя от желания перепроверить место. - Американцы часто путают Бухарест с Будапештом”. Ситуация разрешилась без необходимых уточнений - работница касс, случайно бросив взгляд на часы и увидев приближающийся конец своей смены, поспешно перепечатала билет и звучно приложила к стеклу табличку “Закрыто”, отчего слегка растерявшийся Эйден не успел сказать ей даже “спасибо”. Последующая проверка конечного пункта на билете показала совпадение с пометкой в записной книжке, и, обнаружив до своего поезда ещё несколько часов, странствующий художник отправился до ближайшего банка - снимать деньги в дорогу. Как оказалось, не зря, потому что с прибытием в столицу Румынии он обнаружил свою карту размагниченной, а счёт - заблокированным на три дня, что автоматически прибавило ему приключений в новом городе. Вдобавок, стайка детей на станции едва не вытащила у него телефон, и тогда Эйден поймал себя на повторном сомнении в правильности своей цели. Он приехал утром, и яркое, но не палящее солнце вкупе с приятной архитектурой всё же сгладили его первоначально испорченное впечатление. Оставалось только найти для себя дешёвое жильё на первое время, дождаться разблокирования сбережений и переехать, наконец, в заранее присмотренную квартиру. По справкам бедно (а главное - неохотно) разговаривающих на английском таксистов на привокзальной площади, Эйден узнал об одном финансово непритязательном хостеле и решил добраться до него пешком, несмотря на тщательные уговоры поехать хотя бы за двадцать леев. Он отказался из соображений экономии, и лишь спустя два часа беспутных блужданий по узким, неприятно выглядящим улочкам нужного района понял, наконец, весь смысл передвижения на колёсах. В особенности после того, как в четырёх местах ему предложили наркотики, а в одном - “поразвлечься”. К полудню Эйден, обманутый первым впечатлением красивого центра и огорошенный грязью его периферии, обнаружил, наконец, нужное здание. Очередная стайка ребятни (завидев которую он по уже выработанной привычке прижал к себе рюкзак, тубусы и сложенный в чехол мольберт) провожала его по другой стороне дороги вплоть до вывески, и, стоило Эйдену остановиться возле дверей, начисто исчезла с улицы, распавшись на отдельных представителей. У порога невозмутимо глодал голубя тощий кот, а из приоткрытого окна играло ленивое регги. Эйден оценил картину - от исписанных баллончиком стен до обшарпанной двери, устало вздохнул, осознавая отсутствие иных доступных вариантов, и с не самыми хорошими ожиданиями вошёл внутрь. Холл представлял собой малое, тусклое помещение с будкой администратора в углу, в которой полулёжа на кресле расположился смуглолицый, заросший румын в солнцезащитных очках. Он задумчиво курил пахучий табак в газетной бумаге и не обратил на Эйдена ни малейшего внимания, медленно качая головой в такт музыке. К покашливанию и демонстративному постукиванию о косяк он остался таким же равнодушным, и Эйден, начавший раздражаться, подошёл вплотную к его стойке и постучал уже по стеклу. Мужчина дрогнул, так же медленно повернулся и вопросительно склонил голову набок, чем напомнил - и своей одеждой в том числе, - экзотического попугая, наблюдающего за течением жизни за пределами своей клетки. - Здравствуйте, - по-английски обратился Эйден, едва сохраняя вежливый тон. - Мне нужна комната на три дня. В ответ ему молча протянули обклеенный скотчем листок-прейскурант и вернулись к музыке, не отягощая себя приветствием. Единственное, что порадовало художника во всей этой ситуации - цена за сутки в комнате на двоих, и, положив листок на стойку, он вновь попытался привлечь внимание. Что-то ему подсказывало, что лишняя запись в жалобной книге, прибитой гвоздём к внутренней створке окна, погоды этому заведению не сделает, а потому Эйден продолжил утешать себя мыслями, что весь этот мрак окраин достался ему лишь на первое время. Со второй попытки ему удалось объяснить (ткнув пальцем в нужную строчку) о своём выборе комнаты, и тогда в ответ он получил очень доброжелательную гримасу и неохотный кивок. После столь гостеприимного жеста наверху где-то звонко разбилась бутылка и раздался неприятно повизгивающий женский смех, и Эйден, прикрыв глаза, положил на стойку купюру, желая поскорее закончить с процедурой одностороннего общения. По фотографиям на листке комната выглядела вполне пристойно - насколько это вообще возможно для комнаты в двенадцать леев, - и, уставший от сидячего поезда и половины дня пешего хода, художник терпеливо ждал своего оформления в гостевой журнал. На удивление, у него не спросили ни документов, ни даже имени, молча ткнув погрызенным карандашом в графу “подпись”, забрали деньги и вместе со сдачей выдали ключ с пластмассовой биркой-номером. Удивлённо приоткрыв рот, Эйден хотел было поинтересоваться по поводу ванной комнаты или постельного белья, но у румына зазвонил телефон, в который он уткнулся с продолжительным и многозначительным молчанием. Не желая больше топтаться в прокуренном холле, новый постоялец хостела с красноречивым названием “Город Счастья”, сориентировавшись по выцарапанным на бетонных стенах указателям номеров, поднялся на свой этаж. В соседнем крыле кто-то громко занимался любовью, напротив - выяснял отношения, а в маленьком коридоре прямо на полу спала на плетёном коврике закутанная в пёструю ткань цыганка. Осторожно через неё перешагнув, Эйден прошёл к двери с болтавшимся на одном гвозде номером “21”. “Очко”, было подписано под цифрами, и, поморщившись, он засунул ключ в замочную скважину. Дверь отворилась только после удара плечом, и, оказавшись в затхлом помещении, Эйден, не сдержавшись, спустя несколько секунд зажал нос ладонью. Пахло кровью - просто удушающе, а сразу напротив входа на продавленной кровати лежал человек с открытой раной, обложенной неравномерно алым постельным бельём. Через матовое, давно немытое окно его освещало солнце, и, закрываясь от лучей предплечьем, мужчина глубоко и хрипло дышал. Первая реакция Эйдена вышла вполне однозначной - он охнул, отшатнулся назад и с грохотом выронил тубусы, отчего человек на кровати вздрогнул и медленно, с явным мучением, повернулся. Одарив вошедшего нечитаемым взглядом, он поджал губы, облизал их и нехорошо сощурился. Весь его вид выражал напряжение и сулил готовность вцепиться в горло при удобном случае нарушения дистанции, а возле ножки кровати, прямо под безвольно свисающей рукой, лежал револьвер. Забыв про свои брошенные вещи и оставшийся в замочной скважине ключ, Эйден вылетел из комнаты и через несколько секунд уже снова стучал в стекло администратора - на этот раз намного настойчивее. В ответ на его более чем взволнованный вид румын только флегматично отнял телефонную трубку от уха и приподнял показавшиеся из-под очков брови в вопросительном жесте. - В моей комнате - раненый человек! - воскликнул Эйден, одной рукой вцепившись в стойку, а другой размашисто указав в сторону лестницы. - Он весь в крови, у него огромное ножевое во весь бок и, чёрт возьми, огнестрельное оружие!.. Администратор не поменялся в лице, даже когда ему объяснили всю ситуацию повторно, сделав скидку на незнание английского языка. Поняв, что его слова не вызывают совершенно никакой реакции, Эйден шумно выдохнул и провёл ладонью по лицу в попытке успокоиться. Румын повесил трубку и отложил свою самодельную сигарету в пепельницу, сделанную из прожжённой кофейной банки “Nescafe”. - Он же умрёт, - уже тише повторил молодой человек, обеспокоенно бегая взглядом по стоптанному, частично ободранному линолеуму под своими ногами. Нотка здравомыслия ненавязчиво внушала ему плюнуть на всё это отвратительное, ни разу не человечное место, собраться и поскорее уехать в другое, более пристойное - да пусть хоть обратно на тот же вокзал! - однако его останавливали уже уплаченные деньги, наличие оказавшегося в… мягко говоря, затруднительном положении незнакомца и усталость вместе с нежеланием вновь таскаться по небезопасным переулкам с ощутимым по весу скарбом. Он, конечно, мог вернуться и не обращать на соседа никакого внимания, но как - как можно было игнорировать такое обстоятельство совестному, знакомому с чужим безразличием человеку? Эйден укорил себя за неуместное сочувствие и, снова выдохнув, попытался оценить ситуацию максимально трезво. А - неизвестный, Б - очевидно нуждающийся в помощи, В - с оружием, что при общем неблагополучии намекает на приобщение к не самым приятным кругам Бухареста. Заслуживал ли он какого-либо внимания? - Когда умрёт, - заговорил, наконец, со страшным акцентом румын, выводя художника из раздумий, - тогда спускаться и говорить мне. Не выкидывать тело в окно. Не звонить полиция. У тебя алиби, у меня алиби. Никто не знать. О-кей? Остекленевший взгляд Эйдена, направленный на администратора, выразил слишком много эмоций за раз, в числе которых затерялись испуг, удивление, раздражение и презрение одновременно, и, отшатнувшись от стойки, он на ватных ногах поднялся обратно. - О-кей? - громче переспросил администратор, но Эйден сделал вид, что не услышал. Что, если бы он сам лежал на этой койке, попавший в подобную передрягу, и в этой дыре не нашлось бы ни единой души, способной оказать посильную помощь? На этот раз в комнату он зашёл почти бесшумно, на всякий случай подняв руки над головой в безмолвном акценте на собственную безоружность. Мужчина, за это время дотянувшийся до револьвера, пристально осмотрел его и осклабился; соскользнувший с затвора большой палец дал Эйдену понять, что он, вероятно, может войти, - и он вошёл, заодно собирая разбросанные по полу вещи. - Меня зовут Эйден Галвин, я художник из Америки. Остановлюсь здесь на три ночи, - его голос звучал тихо, размеренно, с расчётом на возможное незнание языка и с тщательной попыткой демонстрации исключительной доброжелательности. - Если… если я могу Вам чем-нибудь помочь, то дайте знать, хорошо? По полученному в ответ взгляду Эйден рассудил, что он может катиться со своей помощью туда, откуда появился (притом, скорее всего, на свет), и, проглотив оставшиеся слова, он поспешно прошёл дальше в комнату. Второе спальное место располагалось в дальнем углу в окружении двух запылённых тумб, одна из которых тут же оказалась под нагромождением тубусов и мольберта. Опустившись на скрипучую кровать, от звуков которой у раненого мужчины дёрнулась голова, он постарался как можно быстрее принять удобную позу, устроился на согнутой руке и уставился в стену перед собой. Касаться чего-либо (кроме застеленной кровати, бельё на которой вполне доверительно пахло дешёвым порошком) абсолютно не хотелось, и Эйден, оставив ноги по щиколотки свисать с матраца, принялся отвлечения ради размышлять о текущем дне. Обычно переезды давались ему легко, а новые города встречали глотком свежести и вдохновения, здесь же… Бухарест увлёк его в водоворот своих контрастов ещё с терминала на вокзале, в коем выяснилась проблема со злополучной картой, и этот бешеный темп метания меж улицами, людьми, ларьками, лавками и магазинами в попытках узнавания дороги, достопримечательностей и цен выжал абсолютно все скопленные на творческий порыв силы. Эйден обнаружил себя совершенно неготовым работать - и, когда очередной хрип мужчины на соседней кровати прервал его попытки подытожить свой день и хоть как-то собраться с мыслями ради продумывания дальнейших действий, - только подтвердил свои ощущения. Бессмысленно пролежав примерно с четверть часа, он поднялся с места, отыскал в коридоре ванную, умылся и вернулся в комнату. После минутного наблюдения за заснувшим (или потерявшим сознание?) мужчиной, он, кусая губы и переминаясь с ноги на ногу в сомнениях и неуверенности, всё-таки схватил рюкзак с хранившимися в нём остаточными сбережениями и вышел из комнаты, а после и хостела - искать аптеку. Эйден не находил ничего предосудительного в своём решении, хотя осторожный инстинкт самосохранения твердил ему о том, что на лекарства и бинты для чужого человека он потратит даже больше, чем на новую комнату в более приличном месте для себя, но уже решивший помочь - сделать за день хоть что-нибудь правильное (потому как он действительно начал считать поездку в Бухарест ошибкой, несмотря на знаменитые “волчьи” места, посетить которые некогда считал своей главной творческой целью), он не собирался от этого отказываться. Три дня, в конце концов, не так уж и много для скудного обитания в “Городе Счастья”.