Горячая ночь

Жезл любви вторгся в её неприступную пещеру властно и жёстко, словно сам император завоёвывал одним взмахом одинокую землю. Аннабет могла жертвовать всем - своей семьёй, ужином, даже помадой, которую она использовала в качестве самотыка, - но теперь оказалось, что она могла пожертвовать и своей крепостью. Перси чувствовал власть, когда Аннабет шире раздвигала ноги и дёргала себя за заросший водорослями треугольник неприступной земли. Они, как обезумевшие по друг другу собаки, едва ли не грызлись в порывах яростной страсти, что разрывала их изнутри животными позывами похоти. Его страстные, смоченные слюной, пальцы вторглись в ее задние ворота и стали дрыгаться, как обдолбанный подросток на дискотеке. У Аннабет из ворот хлынула кровь, и она захныкала слезами цвета слюней младенца. Она так сильно ждала этого, так желала! Все Боги Олимпа просматривали её мысли, как ролики на браззерс, и она - боже! - гордилась этим. Перси входил пальцами глубоко и размашисто, её ворота горели адским пламенем, но между тем простата её женская пульсировала от удовольствия и желания. А в яйцеклетных мешочках где-то в глубине горящего болью живота зарождалась новая жизнь. "Я назову его Джон!" - мечтательно подумала Аннабет, закатывая глаза от наслаждения, когда Перси чуть не откусил её сосок, спутав его с утренним синим сэндвичем. Когда его жезл упёрся почти в стенки её матки, она выгнулась и, почувствовав, как жидкость жизни заполняет её изнутри, думала: "Джону нужна сестра-близнец Джони!". Мужские сладкие соки фирмы "Добрый" заполнили ее до краев, словно горячую ванну. Мужчина вышел из нее и вытер свой жезл о её волосы цвета сена, делая их похожими на засушенные злаки. Её ресницы, мокрые, как её трусы, подрагивали, словно колосья на ветру. Её грудь, упругая и влажная, качалась из стороны в сторону, как маятник для её собственного моряка-насильника. - Ну все, детка, я пошел. Ты, кстати, лучше Клариссы, - смачно облизнув шубу коровьим языком, сказал Перси и вышел, виляя дрожащей на ветру, словно тонкие колосья ее ресниц, задницей. А она лежала на полу, истекающая соками и кровью, и рыдала от счастья.