Люди, которые верят в нас

Feel: Опять всю ночь сидел в скайпе? 05:47:12 Я: Хуже, писал курсач по теормеху… 05:49:34 Feel: Забей на это болт! 05:50:15 Я: Легко сказать, особенно когда ты аспирант и на паре мучаешь студентиков. 05:50:55 Feel: Студенток, Волк, студенток. Гуманитарный вуз, знаешь ли:) 05:55:59 Я: Млять… 05:59:50 Feel:? 06:00:12 Я: Предчувствие будильника сработало как никогда! 06:00:56 Feel: Поднимай задницу в универ. У меня уже обед. 06:02:46 Я: Fuck. 06:03:22 Я вяло отбросил телефон на лакированную поверхность стола, положив голову на клавиатуру ушедшего в спящий режим ноута. Три ночи без сна заставляют чувствовать себя имбецилом с мозгами инфузории-тапочки, еще не эволюционировавшей до туфельки. Вот так уже и живу второй год с самого поступления в универ. Нет, не засиживаюсь с курсачами на всю ночь, хотя и это бывало. Просто именно тогда я познакомился в интернете с загадочным человеком под ником Feel. Чувствовать. Познакомились пошло и неприлично — я искал партнера на ночь. Но известное приложение сбойнуло и перепутало города. Так и познакомились девятнадцатилетний, на тот момент, гей из Москвы и двадцатитрехлетний би из Владивостока. И, наверное, именно немыслимая пропасть в расстоянии позволила узнать друг о друге все, вплоть до имени моего первого крыса и цвета прыгалок, которыми в детстве пару раз пороли Feelʼа. Когда-нибудь наше общение нам надоест и мы разойдемся как корабли из разных гаваней (залива Петра Великого, ага), но пока мы могли общаться сутками, преодолевая все на свете часовые пояса. Больные люди. Мы знали даже партнеров друг друга. Переходя грани приличия мы разговаривали о том, кто через сколько кончал и что при этом говорил. И самым страшным, я думаю, каждый из нас считал ту ситуацию, когда нам придется встретиться лицом к лицу, самым великим фейспалмом своей жизни. «Лицом к лицу, лица не увидать, Большое видится на расстоянье». Узнав, что с самого детства у меня было чисто техническое образование, Feel занялся моим гуманитарным просвещением. Иногда, очень редко, он читал мне стихи по скайпу своим на удивление низким, хорошо поставленным голосом. Человек, потрясающий настолько, насколько потрясающим может быть человек на расстоянии 9000 км железнодорожных путей. Самым странным было то, что я не знал его имя. А он мое знал, это было обидно. Будильник погано пропищал еще раз, оповещая о том, что если в ближайшее время я не пойду собираться, то в институт можно уже просто не приходить — опоздавших на сдвоенную пару профилирующего предмета упрямо не пускали. В принципе, ехать было не долго, но по утрам я долго раскачивался и никак не мог проснуться, не влив в себя пару литров кофе — сначала из огромной чашки, потом — из всегдашнего термоса. Когда-нибудь я точно умру от сердечного приступа. Меня зовут Матвей Волков, и сейчас я поползу на пары. Типичный маршрут туалет-ванна-кухня, по дороге пнуть кота и не глядя засыпать в клетку крысам корма — вы думали я шутил про имя первого крыса? Его, между прочим, звали Пася и он был настоящим мужчиной с кучей потомства. Самым сложным по утрам было запихнуться в трамвай и, надо сказать, это мне не всегда удавалось. Очередная порция пассажиров не сумела утрамбоваться в нутро железного монстра и отхлынула от остановки. У меня был выбор настоящего мужчины — добраться бодрым шагом, затратив на это минут сорок, или на маршрутке по утренним пробкам добираться битый час. Я вздохнул, натянул на уши шапку с идиотским помпоном и направился в увлекательное путешествие по обшарпанным московским переулкам, шлепая берцами по грязи из перемешанного пополам с реагентами снега. Я не дошел до института полпути, на светофоре, призывно горевшем зеленым человечком, мое и без того не совсем твердое сознание погасил малиновый Ниссан Кашкай. А я, наивный, всегда надеялся умереть под колесами черного Гелика. Планировал я очнуться, конечно, на том свете. Поэтому резкий запах больницы и ощущение какой-то трубки в носу и маски на лице были то ли плачевным состоянием на Земле, или же вечной больницей в аду. Второе более вероятно. Глаза не открывались, создавалось полное ощущение того, что тело ватное и лежит где-то на облаке. Боже, неужели я все-таки ангел, а не петух?! Но мерный писк какого-то прибора явно говорил о том, что душа тело не покинула. А вот мозговых тараканов, по-видимому, отшибло напрочь, потому что глазные нервы больше никто не шевелил и зенки пришлось разлеплять самостоятельно и через силу, промаргиваясь и привыкая к яркому свету. — Офигеть, Света! Он глаза открыл! — выдал незнакомый голос, и меня будто торкнуло током — если это мой лечащий врач, то лучше бы я сразу умер! — Филипп, отойди! — взвизгнула сестра, оттаскивая кого-то от моей постели и склоняясь надо мной. От увиденной мордочки сестры надо мной мозг отключился и я опять провалился в наркотический сон. Второе мое пробуждение вышло явно более осмысленным и долгим. И, судя по тому, что от лица убрали все трубки, умирать я пока не собирался. Тело не утратило свою чуждость и даже голову я повернул с трудом, будто она лежала отдельно от тела. Эдакий кочан капусты, соединенный трубочками с кастрюлей питательного бульона. Воспаленный мозг живо представил эту картину и я нервно дернулся всем телом, попутно определив, что оно все-таки есть и понемногу двигается. На стуле я ожидал увидеть белобрысую голову сестры — единственного человека, который хоть малость бы обо мне заботился и скорбел, если что. Но на стуле, накинув на плечи больничный халат и неловко склонив голову на плечо, спал темноволосый мужчина. С уголка его рта неэстетично текла капелька слюны и меня пробило на истеричный ржач. Я начал захлёбываться булькающим смехом, запрокидывая назад лежащую на жесткой подушке голову. Стоит ли говорить, что от этого неопознанный гость проснулся, а точнее — вскочил как ошпаренный, пару секунд смотрел на угарающего меня, а потом куда-то убежал. Вернулся он уже с затырканным врачом ночной смены, судя по висящим на стене часам и горящим лампам, два ночи — самое время чтобы обрадовать мир своим присутствием. Два взгляда — внимательный и возмущенный мигом выбили из меня весь смех и я успокоился, будто этого припадка и не было. — Если честно, я поражен. На третий день после выхода из комы быть таким бодрым, — выдохнул врач, делая что-то с аппаратом за моей спиной. — Че, блять? — прохрипел я, чувствуя, как в горло сыплется песок и куски пыли от застоявшихся связок. — Цыц! — гаркнул на меня темноволосый и потом снова обратился ко врачу. — А что он смеялся-то? — А вы представьте, каким количеством всего его за эти три недели накачали. И плюс еще пять последних дней на сильных обезболивающих, иначе бы он сейчас на стенку лез. Я надеюсь, что от его бурного веселья хотя бы швы не разошлись. Вот ж ебать, сильно меня приложило, видимо. Но какая к хуям кома? Такое только в фильмах бывает, когда главный герой поборолся со злодеями, схватил пулю в лоб, но его откачали, а пока он валялся в больничке, его верный враг сдох, а подружка накачала грудь и вообще готова стать образцовой женой. Врач откинул с меня одеяло и, попросив мужчину выйти, развязал завязки на моей больничной рубахе. — А это кто был? — хрипнул я, провожая взглядом высокую фигуру. Профиль малость орлиный, да скулы слишком острые, но ничего так. — Вам виднее, — хмуро ответил врач, ощупывая швы. Я глянул вниз, планируя оценить масштаб повреждений. И умер. Левая нога кончалась чуть выше колена. В тот день здраво рассуждать я уже не мог. Мне было всё равно на всех — на странного темноволосого мужика в моей палате, на сходящую с ума сестру, на успокаивающих меня врачей. Наверное, меньший шок я бы испытывал, если бы мне отрезали разом все мужские причиндалы и всю оставшуюся жизнь я бы ходил в туалет как девочка. Тогда я хотя бы ходил. Просто ходил. А после очередной истерики вдруг наступила тишина. Мед. персонал меня не трогал и лекарствами не накачивал более того, что уже есть — и так почки с ума сходят. — Ты вообще, блин, кто?! — спросил я, когда мужчина вновь появился на пороге моей палаты, ставшей чем-то сродни камере предварительного заключения. — Филипп Брагин, — усмехнулся он, отпивая кофе из исходящего паром стаканчика. — Спорим, тебе это ну вообще ничего не сказало. — Допустим, ты прав. Ты тот мудак, что меня сбил? Или его родственник? — Даже не копай в ту сторону, холодно, — усмешка у Филиппа была чуть кривая — на одну сторону и маленькая родинка на щеке оказывалась прямо в милой ямочке. — Хахаль Светки? — продолжил я игру в «Угадайку». — Снова мимо. Мы с твоей очаровательной сестрой познакомились только в больнице. — Ну и кто ты, блин? — не выдержал я, чувствуя, как во мне борется недостойное мужчины желание разреветься и жажда придушить этого поганого брюнета. — А по голосу не узнал? Feel? Я прямо почувствовал, что он произнес это не как простое сокращение от имени, а с английским акцентом — чуть растягивая «и». И как я сразу этот голос не узнал? В голове осталось только два вопроса, которые я и озвучил. — Как и нахуя?! — Ноут потому что надо выключать и из аськи выходить, — Фил устало потер лоб. Мне рассказали историю о том, как сестра, за время моего «отсутствия» кормившая живность, залезла в комп и застала там изнывающего от беспокойства Feelʼa и по женской привычке болтать и пробалтываться слила ему всю мою подноготную. В том числе и адрес больницы. Полный ахтунг. — И ты просто взял и приехал к тому, кого никогда не видел? — Я не приезжал. Здесь моя астральная проекция, а тело дома в кроватке спит. Почему ты думаешь я время от времени исчезаю? Это я возвращаюсь домой, чтобы замордовать очередную девицу и подпитать ее кровью ритуал, а то картинка нечеткой становится, — доверительно сообщили мне, а я почувствовал себя полнейшим идиотом. Зато Фил наконец-то сложился в моей голове с Feelʼом. Тот тоже вечно нес всякую чушь. — И как давно ты держишь свечку над моей бездыханной тушкой? — Неделю, — флегматично ответил Филипп, пожевывая край стаканчика. — У тебя теперь два дня рождения, чувак. — Да, спасибо, мне уже сообщили, — кисло ответил я, дернув губой. — Знаешь, когда ты рассказывал про свою излишне активную мимику, я примерно так себе это и представлял, — признался Фил, откидываясь на спинку стула. — А я вот представлял тебя по-другому! — ляпнул я и прикусил язык. Нафиг я вообще должен был его представлять, если он мне светил разве что в качестве партнера для секса по скайпу. А тут явился. Еще и видел все мои закидоны — слезы, сопли, истерику. Ну я, блин, вылитый жеманный пассив. Осталось ногти накрасить и ноги побрить! — И как же ты меня видел по ту сторону экрана, позволь узнать? — рассмеялся Филипп. — Никак, отвали, — мне оставалось только огрызнуться и провести рукой по голове — волосы в больнице остригли, а привычка осталась. Благо, хоть не лысым как колено остался — Светка не позволила, сказала, что сама будет приходить причесывать, если надо. Но волосы до лопаток было жалко. Снова накатила апатия и мысли стали формулироваться исключительно нецензурные. Видимо, все это отразилось на моем лице. — Света говорила, звонил сбивший тебя мужик, точнее его родственники. Предлагали оплатить лечение и восстановление, если не будете подавать заявление о том, что он ехал на красный. Никаких видеозаписей этого нет. А горе-водила и так несся с первой космической, да к тому же похмельный. — Протез они, блин, мне оплатят, — я отвернулся к стене, уставившись на белый с синими трещинками кафель палаты. Ну хоть не гуняво-зеленый или не желтый — мне в таком состоянии только ощущения психушки и не хватало. — Ты уже думал об этом? — удивился Фил. — У меня еще культя не зажила, — я дернул обрубком ноги. — И швы еще даже не сняли. Все болит. Тело в синяках, внутренности отбиты. Ехал бы ты домой, а? Я не хуже тебя знаю, что у тебя там сестра младшая одна… — Волк, не гунди и прекрати ныть! — резко вскинулся Фил, первый раз за время нашего личного общения обратившись ко мне, пусть даже не по имени, но по нику. — Ты думаешь, тебе одному легко? Прикинь, как офонарела Света, в каком шоке пребывает твоя недалекая мать? — Ты уже и с ней познакомился?! — охнул я, резко приподнимаясь на локтях, отчего тело прострелило болью. — Нет, но твоя сестра все довольно красочно рассказала. Ради нее хоть постарайся выбраться из этого дерьма. Встать на ногу и смело похромать в дальнейшую жизнь. — Вот только не надо черного юмора, — поморщился я. Потянулись бесконечные дни в больнице. В один из них мне наконец-то сняли швы и позволили самостоятельно, с поддержкой Фила и двумя костылями, которые больше мешали, чем помогали, доползти до туалета в конце коридора. Наша процессия из двух человек и двух палок медленно и печально приближалась к заветной двери, а мне уже хотелось кричать от обиды. В пизду такую жизнь. Но от коляски я отказался. Я орал как бешеный, когда ее вкатили в палату и кричал до тех пор, пока ее от меня не убрали. Фил молчаливо меня поддержал — он с самого начала заявил, что мне надо научиться передвигаться без нее, а то я совсем зачахну. Психолух-археолух, блин. Так я и ковылял по палате, размахивая костылями под ехидные шуточки Фила, который, тварь такая, совсем обжился и остаток месячного академа собирался провести здесь. Самым прикольным днем был тот, когда ко мне явился горе-водитель в сопровождении полицейского. Застали нас в момент нашего с Филом ребячества — я стоял на ноге, одной рукой вцепившись в железную спинку кровати, а в другой держал костыль, фехтуя с Филом. Нельзя сказать, кому поплохело сильнее — мне, или мужику, на поверку оказавшемуся зав. моей кафедры, с которым у нас были терки с самого моего поступления. Как мужик ни готовился к встрече, смотреть на меня спокойно он не мог — ещё бы! Филипп подбоченился — явно готовился защищать зав. кафедры от костыля, наподобие копья летящему ему в грудь. Но я выполз из-за кровати, упираясь на этот самый костыль так, чтобы было видно бинты, торчащие из штанины шорт. — А я, Петр Федорович, на мастера спорта по волейболу шел, — без всякого выражения сказал я. А мужик как-то подозрительно вздрогнул и схватился за сердце. Полицейский выволок его за дверь, где медсестры бросились к нему с лекарствами, а Фил просто закрыл дверь, скрывая от нас эту катавасию. — Он тебе теперь сам свою ногу отдаст. Ну и прихлопнул ты мужика, — закатив глаза, произнес Филипп. — Он меня раздавил, я его, сука, прихлопнул. Все закономерно, — огрызнулся я. Фил хмыкнул и сел на кровать рядом со мной, откинувшись на стену. Мне казалось, он вот-вот начнет задрёмывать, поэтому я начал его тормошить. — Ты чего разлегся на моей постели? Я больной, мне нужен отдых! Слышь! Вали на свой законный стул! — я начал тыкать его в бок, а потом, когда Фил открыл глаза — я понял, что попал. Он резко, но довольно бережно, дернул меня на себя и замер. Я почти лежал на нем, разглядывая его слегка длинноватый нос и каре-зеленые глаза с серым ободком у самого края. Удивительные глаза. — Но ты можешь полежать рядом или на мне, — выдохнул Фил, а его руки переползли ко мне на поясницу и прижали к себе. — И какая муха эротизма тебя укусила? — усмехнулся я, стараясь не дергаться — от таких любовных игрищ заныли швы. — Захотелось показать тебе, что могу не только языком чесать, да и надо попытаться растормошить тебя, — его руки чуть сжали мою задницу через ткань больничных штанов. — Изнасилуешь бедного калеку? — А есть такая возможность? — правая бровь выгнулась дугой. А я, несмотря ни на что, начал чувствовать возбуждение. Теплый комок свернулся внизу живота, в трусах стало ощутимо тесно. М-да, а месяц назад я и не думал, что окажусь в одной кровати с Feelʼом. — Знаете, вьюноша, — я скинул его руки со своей задницы, для чего пришлось полностью лечь на Фила и уперся руками в кровать, нависнув таким образом над ним. Патлы завесили мне лицо и я дернул головой, безуспешно пытаясь откинуть волосы с глаз. Помощь пришла откуда не ждали — Филипп провел рукой, зачесывая волосы назад. Его чуть шершавые пальцы скользнули по лицу, коснулись носа и обвели абрис губ. — Feel? — Can you feel my heart? — он криво улыбнулся, чуть целуя меня в кадык и отстраняясь. — А, чтоб тебя! — я неловко клюнул мужчину в губы, чувствуя себя девственницей перед секс-бомбой. Фил ответил, вернул свои руки на поясницу, прижимая к себе, кусал мои губы, я потирался пахом о бугор на его штанах и, наверное, со стороны мы напоминали пыхтящих ежей. Как там? Ежик плакал, кололся, но продолжал трахать любимый кактус? Когда воздуха перестало хватать, Фил разорвал поцелуй, и, продолжая обнимать меня, перекатился, оказавшись сверху. Все бы ничего, но именно в этот момент я треснулся обрубком об спинку кровати и нецензурно и громко взвыл. Филипп вскочил, как оприходованный полотенцем кот, и в ужасе уставился на меня. Ночь любви, едрить-колотить. — Все! Пока не восстановишься полностью, никаких попыток близости! — взорвался Фил и, покраснев как красна девственница, хлопнул дверью палаты, выскочив в коридор. Истеричка! Одна радость — от ноющей боли в ноге возбуждение как рукой сняло. А Филу, видимо, придется от руки набрасывать… Через три дня меня выписали. Кое-как, грозя через каждые полметра шлепнуться мордой об асфальт, я на костылях дошкондыбал до такси и понял, что мои мучения только начинаются. Первым была жалость. Со стороны сестры, врачей, матери, разревевшейся при виде меня. Да даже в глазах водилы кавказской национальности то и дело проскальзывало то «жалко», которое только у пчелки. У них у всех, блять, на лице было написано «Ах, какой молодой мальчик! На жизни поставлен крест!» А если я не хотел ставить на себе крест? Я хотел поставить себя на ноги — протез полностью обещал оплатить виновный в аварии, его даже уже заказали. Надо сказать, обошелся он в круглую сумму. Очень круглую. Вторым была полная беспомощность. Даже банально встать с низкой кровати стало испытанием. Всю жизнь я спал на огромном надувном матрасе, эдаком воздушном сексодроме, а теперь, чтобы подняться по утрам, нужно было уцепляться за стул, совершать тысячу лишних движений, которые все 19 лет до этого мне были не нужны. Именно в тот момент я начал скатываться в депрессию. Я бы днями и ночами, как сопливая баба, ревел в подушку, если бы рядом со мной не было Фила. Он все время неуловимо был рядом, как тень за плечом. Подбадривал, язвил в своей неповторимой манере, порой откровенно издевался, не давая моей воле «провиснуть». Я с ужасом представлял, что будет, когда он уедет. У сестры своя жизнь, хахаль и женские проблемы. А я в пустой квартире буду задыхаться от одиночества, залипая в окошечко чата. Третьим стало то, что на завтра у Фила были билеты на самолет. Его близкий друг женился и взял Филиппа свидетелем этого торжественного события. Поэтому собранная сумка уже стояла в коридоре, а мы сидели на кухне за столом и пили чай. Обычный чай, с сахаром и лимоном. И разговаривали. — Все вещи собрал? — Да. С физиотерапевтом созванивался? — Да. Билеты в портмоне положил? — Да. Банковский счет с сестрой зарегистрировали? — Да. Разговаривали же, кто спорит. Но нормальный диалог не клеился. Я чувствовал себя калекой, он — предателем. Я вздохнул и подпихнул подмышку костыль, чтобы добраться до раковины. За шумом текущей воды я не сразу понял, что Фил поднялся и встал прямо за моей спиной. Когда его руки легли мне на пояс, я вздрогнул и чуть не выронил чашку. — Попробуем еще разок? — усмехнулся я, не поворачиваясь — прокрутиться на одной ноге и не шлепнуться было чертовски трудно. — Я актив, — на самом деле нет, но стоило закинуть пробную удочку. — Я универсал, — радостно сообщили мне, потом сильные руки резко повернули, придержали от падения и посадили на кухонный стол. — Ты че, охуел? Я тебе что, тупая пизда, чтобы в такой позе целоваться? — возмутился я и, вцепившись в шею Филу спустился на пол. А потом зарылся в его волосы и потянул к себе. До спальни мы добирались на трех ногах, впечатывая друг друга во все стены, что попадались на пути и целуясь до привкуса крови на губах, до царапин вцепляясь друг в друга. Близко. В первый и последний раз. Мы завалились на кровать. В процессе выяснилось, что не такой уж я совсем пассив, а очень даже неплохой топ, а Фил — всем универсалам универсал. Такого крышесносного секса у меня не было никогда. Филипп, как мне казалось, старался наебаться на всю оставшуюся жизнь. В аэропорту мы стояли сонные и слегка злые друг на друга. Просто потому, что утром собирали вещи по всей квартире, отломили ручку на двери ванной, чуть не опоздали… Потому что болели задницы и спины. Дебилы, короче. Была б моя воля и были бы у меня наручники, приковал бы Фила к кровати и оставил бы у себя. Но я не идиот, как бы ни хотел им казаться, а Фил не комнатная собачка, чтобы привязывать его к себе. — Посадку объявили, — сказал я, глядя в пустоту над плечом Фила. — Значит, я пошел? — спросил он, не двигаясь с места. Ждал чего-то? Ну и дождался, я что, против? Я подхромал к нему, прислонил к стулу оба костыля и обнял. По-братски, а не так, как вы подумали. Сейчас от меня уезжает непонятно на сколько времени родственная душа. — Задница-то не болит? — едко поинтересовался Фил, обнимая меня в ответ. — Пошел на хер. Стой и выдерживай драматическую паузу перед нашим расставанием, бесчувственный ублюдок, — прошипел я, сжимая руки сильнее, так, что Фил аж захрипел. — Удушишь, пацан! — ржал он. Наконец я ослабил медвежью хватку и отцепился от полузадушенного Фила. — Все, давай, вперед и с песней в ветреный Владивосток! — Прогоняешь? — Не хочу длить агонию. Что мне эта ложка меда в цистерне скипидара? — В тебе умер поэт. — Шуткануть про кладбище талантов? Зато во мне родился идеальный пидарас. Он усмехнулся и, не прощаясь, двинулся на посадку. Я подхватил ненавистные палки и почапал домой. Топиться или напиться, вот в чем состоял вопрос. Вот живешь ты много лет, не подозревая о том, что тебе нужен определенный человек. А потом встречаешь его, соприкасаешься с ним, расстаешься, а потом уже не можешь собрать себя самого. Такие думы я ворочал, сбегая по лестнице. Ну не сбегая, ладно. Довольно бодро ковыляя. Протез, конечно, был лучше костылей, но я ему еще полностью не доверял и опасался шлепнуться. Да и хромал я как пират. Благо, что не одноглазый. На улице духотой и тополиным пухом самоутверждался июль. В песочнице бесились крикливые цветы жизни, удобряя песком светлые головы друг друга. Лепота. С Филом мы регулярно общались. Да я всю жизнь проводил сидя за компом или за телефоном! А теперь он уехал куда-то в экспедицию и я остался в одиночестве, совершенно не зная, чем себя занять. Неизменные бабки у подъезда смотрели на меня с жалостью и даже заткнулись. Удивительное и редкое явление. Я похромал к ближайшему магазину, получая мазохистское удовольствие от того, какими взглядами прохожие провожают мой протез. А что? Жара, июль, я шорты надел. Жизнь, как ни странно, почти вошла в свое русло. Я даже умудрился восстановиться в институте. Зато студенты с кафедры мехатроники и робототехники смотрели на меня теперь с благоговейным ужасом и предлагали прокачать протез. У кассы в магазине меня тюкнуло молнией в затылок и я застыл у стенда с жвачками. Правда, быстро пришел в себя и, отодвинув воркующую парочку (все приличные люди презы в аптеке покупают, а не в супермаркете!), приблизился к покупателю впереди. — А что, вы из Владивостока в Москву специально за покупками ездите? — ласково поинтересовался я. — Да, магазины там недостаточно хороши, — хмыкнул Фил, отбирая у меня бутылку «Спрайта» и кладя ее на ленту вместе со своими покупками. — А что не предупредил о приезде? — спросил я, когда мы уже выходили из магазина. — Хотел посмотреть на киборга в природных условиях и нестандартной для него ситуации, — улыбнулся Филипп, жмурясь на яркое солнце. — Ты надолго к нам? — Да я документы сюда на должность преподавателя подал в ваш Московский Археологический. — А, то есть ты решил с концами поселиться в моей квартире? — усмехнулся я. — Ты против? — один серо-буро-малиновый глаз приоткрылся и уставился на меня. — Да нет, просто прикидываю, во сколько мне обойдется новая двуспальная кровать. — Да не сцы, нам и надувного матраса хватит. — Не хватит. Я его в том месяце штырем от протеза проколол, он на ладан дышит. — Вот одни проблемы от тебя, одноногий! — усмехнулся Фил, готовясь удирать. — Что?! Как ты смеешь издеваться над калекой? — А у тебя теперь костыля нет, швыряться нечем! — Трус! Ну и беги отсюда! Ключи от квартиры всё равно у меня! — Я дубликат сделал! — Ах ты ж сука продуманная! Так и живем…