all i can i give you;

she whispered in my ear, 'you won't always know i'm there' i said all i can i give you and all i am i share. hear my call - i want it all.

с чанелем у сехуна рушатся все разрывные и приходят в норму биполярности, порожденные самим мефистофелем. с чанелем у сехуна никогда нет вчерашнего завтра, зато есть сегодня – как пачки дорогих ноотропов, что грабеж среди белого дня – из аптеки вытаскиваешь без рецепта, отписываешься минусами в кармическое сознание и удаляешься в томящую крашингом увядающую гамма-реальность. сехун говорит ему, – стой, подожди, я ведь здесь, ты только поймай меня, а я цепным псом, волком за тобой буду, кусты зимней рябины из груди выну, буду за разом раз распинать бога в могиле, разрушу все замки песочные и залью их гранитным отрицанием всех, что кроме. ты только признай меня. сехун зубы стирает в кровь и ломается пустотой на чужом позвоночнике, выкорчовывая из сознания имена, что были до, что могли бы быть после. в ноги бросается, умоляет, выстанывает – прими меня, себя как меня прими. сехун не играется – чувствует, видит, как на ребрах трещины расплываются, как чанель своим запахом, голосом, повседневностью разрывает его частями разбросанными, утаскивая одну за одной – монотонно, бесстыдно, упрямо – в свою нору забитую, где пепелище обугленное, выстраданное, выжженное. у них на двоих лишь пекло, в которое голову сунешь – потонешь – не от воды, от жалости необъятной, за которой минуты, часы и секунды растравленные. они не дотягиваются. сехун падает в чанелевские зрачки пониманием неизбежного, все твердит ‘это destiny, ёлли, я чувствую’ – не дотягивается. он ногтями скребет по сухожилиям паковским, разворачивает лопатки чужие поцелуями смазанными, тишиной кричит необъятной ‘слышишь, я здесь, идиот, здесь, посмотри на меня’ ‘на меня’ ‘на меня’! чанель глушит суставы раскрошенные, землей почти вытканные, вырывается. он не видит сехуна, не слышит. для него о – темнота незамеченная, не подсмотренная. чанель знает, что о лучший лекарь и плакальщик по нему настоящему, и поэтому рвется в три стороны – лишь бы подальше от глаз скрепяще фонящих. он все еще помнит, как мальчик ломался и кровью стекал в водостоки неделями ранее, потому что опять записался в спасатели. у сехуна, кажется, тонны нерастраченного тепла бесконечного, что он на любого встречного выплескивает, раздаривает, ткет нелинейными строчками по сознанию. мальчик молит, - смотри, смотри, смотри. чанель закрывает глаза. слишком много в этих безмолвных агониях отголосков не тех, что опять не приблизились. он высматривает лунные родинки на костром горящей коже и понимает – не сможет. и опять не придет.