Огурец преткновения

«Двадцатисемилетние анархисты редко задумываются о несовершенстве мира, и уж куда реже — об убранстве видавшей виды квартиры на праздники» — такими словами успокаивал себя Пауль Хайко Хирше, наворачивая макароны с холодным соусом и грустно глядя на аккуратный ряд фикусов на узком подоконнике, выряженных, точно дамы на маскараде, в облезшую мишуру и выгоревшие ёлочные игрушки. Сию прелесть раздобыл чёрт знает на каких помойках весьма, впрочем, довольный таким «уловом» Флаке. Фикусы принадлежали хозяйке квартиры, она очень переживала за любимцев и предупредила квартирантов, чтобы не смели прикасаться к её драгоценным растеньицам, и дважды в неделю исправно приходила с утра, чтобы полить их и протереть листья от пыли влажной тряпочкой, под страхом изгнания из квартиры запрещая Паулю, Флаке и Алёше даже смотреть на них без особой нужды. Но она же не запрещала вешать на них украшения, верно? Это не обсуждалось. Вообще, если посмотреть на свод законов жизни в данной съёмной квартире, можно сказать, что разрешено (вернее, не запрещается) курить марихуану, ибо насчёт курения обсуждались лишь обычные сигареты, чинно пить водку, а не «бухать без продыху», как сурово сказала хозяйка, и многое другое. Конечно, им всё равно влетало, но какая же будет жизнь панка без этих радостей? Флаке, конечно, разозлится. Он просил притащить в дом ёлку, «ту самую, настоящую, чтобы пахла, как в детстве, помнишь?», и понавешать на неё всякой обладающей весьма сомнительной красотой ерунды, несущей с собой некий дух праздника. Но Пауль заглянул в конверт с остатком их общих, Feeling B-иховских денег, и печально покачал головой. Лоренц к тому времени уже ускакал на рынок, так что Пауль, немного поразмыслив, взял коробку с игрушками и принялся старательно украшать большой фикус, похожий на куст, вполне, как он считал, способный сойти за целое новогоднее дерево. Потом он перебрался на соседние растения, и в итоге через полчаса у него была целая роща рождественских фикусов. Вышло, мягко говоря, не очень, но Пауль остался доволен выполненной работой. Энтузиазм, с которым он планировал встречать Флаке, заметно поубавился, когда он представил гнев того самого Лоренца при виде подобного новшества. Чтобы забить чувство вины и опасения перед возможной ссорой, Хирше сел хомячить макароны и в итоге сожрал почти целую кастрюлю, прежде чем сумел остановиться. Когда Флаке вернулся, весь румяный с мороза, в своей смешной шапке, припорошенной снегом, довольный как слон и с полными пакетами разной снеди, и взглянул на подоконник, улыбка у него с лица пропала быстрее, чем гепард пробежал бы стометровку:  — Это что за?..  — Это наша ёлка, — объявил Пауль, принимая у него пакеты, — Я проверил остаток нашего бюджета и заключил, что этот вариант был бы куда удобнее и на сто процентов дешевле.  — Погоди, но… Это же фикусы хозяйки, — недоумевал Флаке, в изумлении продолжая пялиться на согнувшиеся под весом стеклянных шаров, зайчиков, белочек и шишек тонкие веточки растений.  — Ага, — Пауль принялся выкладывать еду на стол, с сожалением косясь на друга, — Ты прости, я бы добыл ёлку, правда, но денег — что канарейка нарыдала, так что я обошёлся тем, что было под рукой. Ну какая разница — хвойное дерево или… фикусовое? Флаке хмыкнул, с сожалением качая головой и снимая очки, чтобы протереть их краем свитера:  — Хозяйка будет в ярости.  — Ну и что? Ответ удовлетворил Лоренца, он снова хмыкнул — на этот раз с одобрением — и они принялись в четыре руки разбирать покупки.  — Ну нихренасе ты нагреб, — воскликнул Пауль, окидывая взглядом довольно большую гору продуктов, как необходимых на праздничном столе, вроде хлеба, масла, яиц, помидоров, консерв, чая и куска сыра, так и явных излишеств наподобие крохотной баночки серой икры некой пресноводной рыбы, плитки шоколада, сосисок и прочей вкусной, но недешевой дряни, — Зачем так много, нас же только трое?.. Ты что, ещё кого-то пригласил?  — Ну нихренасе! — в свою очередь удивился Флаке, отрываясь от процесса впихивания купленного в низенький холодильник и возмущенно оглядываясь на него, — Конечно! И я тебе об этом говорил вчера! И позавчера! И дважды на прошлой неделе! Хайко, ты совсем, что ли?!  — Ну все, тихо, тихо, я просто забыл, — примирительно вскинул ладони Пауль, судорожно пытаясь вспомнить, что именно он всё-таки забыл, — С кем не бывает! Ты мне скажи только, кто именно придёт — чтобы я знал, сколько тарелок доставать.  — Ты охренел вконец, Хайко, — чуть не оскорблённо заявил Флаке, отворачиваясь, но всё же снизошел до объяснений, — Тилль Линдеманн будет, Рихард Круспе, Шнайдер, может, завалится на полчасика, и ещё Ларс. Короче, вся старая добрая компания. Девушек приведут.  — Алёша хоть нас не бросит? Я помню, как он нас на твой день рождения кинул тут одних.  — Да вроде должен быть. Куда ему деться — квартира-то у нас общая! Завалиться спать ему же где-то надо после бухаловки.  — Да у него столько знакомых по всему ГДР, что где-нибудь да завалится. Только не здесь.  — Чёртов пессимист, — сквозь зубы процедил Флаке, наконец затолкав покупки на полки холодильника и захлопнув дверцу. Взглянул на часы, разминая утомившиеся пальцы, — До Нового Года ещё девять часов, расслабься. До этого времени ещё что-нибудь да выяснится.  — А гости когда придут? И выпить, кстати, они принесут?  — Конечно, — удивился Флаке, — Иначе бы они не были моими хорошими знакомыми. А явятся они в лучшем случае часов в десять, потому что наша квартира — нечто вроде конечной станции, ибо они, как добропорядочные панки, уже чёрт знает сколько времени шляются по Берлину и празднуют Новый Год со всеми друзьями и знакомыми. Там выпили, тут закусили. И ты ещё учти, что приехали-то они из деревень, где уже успели навернуть по пол-литра «за счастье и здоровье». Так что к нам они завалятся уже бухими в стельку.  — Зачем тогда ты столько еды закупил? — не понял Пауль.  — Ну извините, восемь часов ожидания их прихода мы что будем делать? Конечно же, жрать! — уверенно ответил Кристиан. *** Флаке немного ошибся с предсказаниями: компашка, в которую также затесались четыре развязные дамочки, завалилась к ним ещё достаточно вменяемая, в половину десятого вечера, причём Тилль легко нес на плече невысокую облезлую ёлочку с обрывками мишуры на хвое, явно спизженную с чьего-то двора, а Шнай приволок совершенно нетронутый ящик водки вместе с полувыдуманными рассказом, с каким трудом он оберегал ценный груз от всяких змиев-искусителей в лице друзей и половины всех встречных на улице. Алёша пришёл чуть позже, чем они, и тоже не с пустыми руками: принёс подарки гостям и друзьям в виде чудом раздобытых кассет отечественных и иностранных исполнителей, Шнаю вручил пару совершенно новых барабанных палочек, а Паулю шутливо-церемонно передал в вольное пользование слегка потрепанную, бывшую в употреблении, но приведённую в порядок ритм-гитару, которую обещал ему добыть пару месяцев назад по ту сторону Стены. Так что великолепный и необычайно богатый для бедных ребят-музыкантов ужин начался с радостного аккорда новой гитары Хирше. Диван был небольшой, а табуреток нашлось всего четыре, так что пришлось моститься тесно друг к другу. Паулю, можно сказать, повезло: он оказался на диване, хоть и втиснутый между молчаливым Тиллем и каким-то знакомым Флаке. Кажется, его звали Рихард, но какая разница? Сидит вон, робко улыбается, особого интереса для Ландерса не представляет. Первое подобие разговора после общего знакомства у них произошло через полчаса просле начала пиршества, когда Алёша пытался налить всем «по второй», хотя сидевшие за столом успели выпить уже раза по четыре. Пауль тогда как раз тянулся за оливье, и его странный сосед тихо попросил его добавить пару ложек главного новогоднего салата и ему в тарелку. Хирше не глядя кивнул, смеясь с полупьяного, пытающегося читать найденный на полке сборник стихов Гёте, Флаке. Большой ложкой навернул оливье и неуклюже плюхнул в тарелку Рихарду, нечаянно обрызгав его жидким майонезом. Тот намекающе с осуждением хмыкнул и схватил салфетку, спасая свитер. Пауль принялся извиняться, попутно обратив внимание наконец на внешность своего нового знакомого. Обычный, как лавочка. Разве что дрэды у него шикарные, высветленные. Одет как-то совсем по-простому… Ну нос прямой ещё. Не такой прямой, словно по линейке выведенный, как у Шная, а просто прямой и вздёрнутый, ещё и со смешным округлением на кончике. Цвет глаз в тусклом освещении, да ещё из-под прикрытых длинных ресниц парня, он не разглядел, а в первый раз, во время знакомства, не присмотрелся. Губы ещё, конечно, в наличии. Женские как будто. Верхняя губа чуть тоньше нижней. Тёмные, словно накрашенные. Это что, и есть его способ самовыражения? Немного такой… женский стиль? Ну что же, нельзя сказать, что ему это не к лицу. Панкам к лицу всё, кроме, конечно, нормальности. Поставив миску с салатом на место, Пауль снова сел, стараясь угнездить зад на участок дивана, почти вдвое меньший его габаритов, и продолжая бормотать извинения. Негромкий грудной голос слева остановил его:  — Ничего страшного, я дома застираю свитер и всё исчезнет. Ничего страшного. Наверное, вокалист, — заключил Пауль, тем не менее испытывая некоторые сомнения. Флаке говорил, что Рихард гитарист, значит, вокальные способности должны идти в комплекте. По данным, полученным из пятисекундного прослушивания голоса своего нового знакомого, Пауль согласился со своим ранним предположением, что звучат слова в его исполнении низко, медлительно, нежно и как будто мурлыкающе. Приятно. Примерно в десять пятнадцать гости начали разбредаться по квартире, прихватив с собой хихикающих дамочек, явно не для моральной поддержки после выпитого. Шнайдер свалил домой, к своей женщине, откланявшись и отшумев про поздравления с Наступающим; Тилль, Алёша и Флаке торчали на балконе и курили, распахнув окна настежь и превращая кухню в подобие дворца Снежной Королевы. Ну, а что, пьяным и минус пятнадцать — несусветная жара. Скромный лысый Оливер Ридель, он же Ларс, ещё какое-то время посидел за столом, разминая вилкой котлету, а после, робко усмехаясь полупьяной мордой, позволил разукрашенной девице утащить себя куда-то в глубины квартиры. Вот так Пауль, почти дремлющий от выпитого и съеденного, остался один на один с Рихардом — тем самым человеком, которому он бы предпочёл даже самую отъявленную проститутку, вроде тех, что сейчас окучивают его приятелей в темноте комнат и ванной. Секса хотелось ужасно, без девушки такое продолжительное время жить вообще невозможно — да ещё, зная, что за стеной кому-то сейчас о-о-о-очень уж хорошо… Хирше лениво и неуклюже потянулся к рюмке, чуть приоткрыв один глаз, и махом опрокинул в себя остатки согревающей жидкости. Ощутив, как в голову снова бьёт выпитое, он устало откинулся набок, прижимаясь к чему-то тёплому и мягкому… Идиллию прервал намекающий кашель того самого «тёплого и мягкого». Пауль так же неторопливо (ну не хочешь — ладно, не буду настаивать) вернулся в исходное положение, но и тут его, полусонного, начало клонить обратно.  — Так, — ему в плечо уперлась ладонь весьма раздосадованного его сонливостью Рихарда, — Я тебе не подушка. Пошёл бы, по-человечески, лёг спать…  — Там все кровати и диваны уже заняты, можешь быть уверен, — пробормотал в ответ Пауль, силясь непослушной ладонью разыскать на столе хоть что-нибудь на закуску. От воспоминания, чем там занимаются его товарищи, просто волком выть захотелось — замешкался, брат, побухать больше захотелось, сиди теперь без женщины…  — Можно лечь на полу, — настаивал Рихард.  — Вот сам и ложись, какой умный! Хирше так просто не сдаются, — буркнул в ответ Пауль, поднося к губам раздобытый рядом с тарелкой, забытый всеми маринованный огурец. С хрустом раскусил пополам и по доброте душевной протянул вторую половинку огурца Рихарду: — Угощайся, больше ничего и нет, а жрать в одиночку не принято. Как же охуел Пауль, когда его пальцев, сжимающих несчастную половинку бесвкусного огурца, непременного атрибута праздничного стола, коснулись мягкие влажные губы! Он поднял охеревшие глаза вверх, мгновенно теряя все остатки сонливости, наблюдая, как Рихард, чуть усмехаясь и искоса поглядывая на него из-за завесы светлых дрэдов, ест угощение прямо с его рук, иногда прикусывая зубами кожу и тут же лаская кончиком языка, точно успокаивая и расслабляя. Мгновение — и огурец исчез в его рту, Рихард, поблагодарив Хайко лёгким поцелуем пальцев, выпустил его и откинулся назад, с той же загадочной усмешкой глядя на парня. Пауль так и сидел, вытянув руку, и в тупом изумлении пялился на Круспе.  — Это что щас было? — выдавил он из себя, давясь слюной, вдруг заполнившей его рот. Губы Рихарда и вправду очень мягкие… желанные… Хитрюга прикрыл глаза, а его ладонь легла на бедро Пауля:  — Ты меня угостил, а я не мог отказаться.  — В следующий раз не буду! — отрезал Пауль, отпихивая его руку от себя, — Ишь ты, прыткий, зараза! Я не из таких! Белые зубы покусывали нижнюю губу, неумолимо притягивая взгляд. Ладонь Круспе вновь вернулась на его бедро, на этот раз осторожно похлопывая и поглаживая его кожу сквозь джинсы, и Пауль не стал отталкивать её. Затаив дыхание, он смотрел в каре-зелёные колдовские глаза Рихарда, ощущая, как в паху разгорается жар, который — он знал — ему сегодня подавить уже не удастся. Не в этом году. Спустя неуловимую для пьяного секунду полные тёмные губы уже ласкали его, язык проникал в рот, даря влагу, тепло и чуть заметный привкус маринованного огурца, с половинки которого всё началось. Пауль вздрогнул, обвивая руками его талию, скользя ладонями по его спине и наслаждаясь играющими мышцами и скрывающейся под кожей силой и властью. Сильные руки легко подхватили его за бедра, точно он вовсе не имел веса, и усадили на колени Рихарда. Губы ни на секунду не отрывались от него, и вот спина под ладонями обезумевшего от такого счастья Хайко податливо прогнулась, укладывая Рихарда вдоль узкого дивана, а дрожащего от желания Пауля оставляя сидеть на его бёдрах. Тот лишь неуверенно тискал в пальцах край свитера Круспе, не решаясь задрать его и наконец пройтись губами по животу и груди молодого человека.  — Ребята… Услышат… — шёпотом заметил Пауль, кивая на приоткрытую балконную дверь.  — Чш-ш-ш, — шепнул в ответ Рихард, прижимая палец к его подбородку, — Плевать на всё. Возьми меня. Ты ведь хочешь? Благотворительностью занялся, что ли?  — А ты-ы-ы? — протянул он, плавно качнув бедрами. Рихард вздрогнул и скороговоркой оттараторил:  — Ой! Я оговорился. Я не пассив. Только не снизу.  — А вот хер вам теперь, я сверху, — хмыкнул Пауль, которому алкоголь уже совершенно сбил все заглушки в голове.  — Я буду кричать, что ты меня насилуешь, — шёпотом ответил Рихард, поглаживая его бёдра и томно глядя полуприкрытыми волшебными глазами.  — Так отчего же не кричишь? — едва слышно прошелестел Хирше, наклоняясь за поцелуем.  — А вдруг тебя это заводит, — промурлыкал Круспе, приподнимаясь ему навстречу. Поцелуй получился неглубоким и очень кратким: Пауль отпрянул, зажимая рот ладонью и в ужасе пялясь на своего нового знакомого:  — Бля, меня ща вырвет.  — Какой ты милый, — обиженно буркнул изменившийся в лице Рихард, выскальзывая из-под пытающегося встать на ноги Пауля. Холодно покосился, и, вскакивая с дивана, зло прошипел: — Ненавижу тебя, урод.  — Да причём тут ты, я выпил многовато! — выдавил из себя ковыляющий в коридор через завалы обуви Пауль, едва сдерживая рвотные позывы, сотрясающие его грудь. Рихард недоверчиво хмыкнул, но всё же сжалился и поспешил за ним:  — Тебе, может, полотенце принести? Пауль с грохотом распахнул дверь туалета и, не включая свет, нырнул во мрак, где спасительной белизной поблескивал белый трон унитаза. Сквозь женские сладостные всхлипы, доносящиеся из-за запертой двери соседней комнаты, Рихард услышал не менее жизнерадостные звуки, издаваемые прощающимся с выпитым и съеденным Паулем. Морщась, щелкнул выключателем и осторожно скользнул в ванную, с тревогой глядя на привалившегося к стенке полулежащего с умирающим выражением Хирше:  — Ты как?  — Хуево, — искренне ответил Пауль, — Новый Год как-то так себе получился.  — Хочешь лечь спать?  — Куда? В ванну? Занавеской укрывшись? — Пауль покачал головой, слабо улыбнувшись, — Лучше уж на кухне, на диване… Рихард помог ему подняться на ноги и осторожно придерживал за локоть, пока тот умывался ледяной водой. Отфыркиваясь, Пауль так забавно притирался к бедру Круспе задом (может, и не специально), что тот не выдержал и, склонив голову к его плечу, мягко укусил тонкую шею, так волновавшую его с самого первого момента встречи. Бедный Хирше аж головой ударился о полку, судорожно выпрямляясь:  — Ты чего?!  — Хочу тебя, — честно признался Рихард. Его руки скользнули вокруг талии Пауля, бедрами он вжал его в край ванны, гуляя сексапильным взглядом по его лицу и груди, — Все с девушками или с друзьями, а у меня нет ни того, ни другого. И секса хочется… Вот что делать, а?  — Эу! — спиртное частью успело выветриться из головы Хайко, и теперь ему решительно не нравилась эта идея. Ладонями он уперся в грудь мужчины, стараясь отпихнуть от себя, но был ещё слишком слаб, и железные объятья всё крепче и крепче сжимались вокруг его тела, — Ты это мне тут перестань! Я не это… не гей!  — Один раз не пидорас, — сладко прошептал ему на ухо Рихард, — Давай прополощи рот, закуси и пойдём повеселимся. Новый Год же.  — Риха… — упрямо прохрипел Пауль, отворачивая лицо, — Ты ебанутый, как друг тебе честно говорю!  — Но ты ведь тоже хочешь, а-а-а?  — Не хочу! Пусти, или я за себя не отвечаю.  — О, хотел бы я на это посмотреть…  — Пусти, я сказал! — внезапно прорезавшимся голосом рявкнул Пауль, зло и с неистовым упрямством глянув в каре-зелёные глаза. К его удивлению, руки разжались. Хирше метнулся в сторону, опасаясь, как бы это не была какая-нибудь уловка, но Рихард, смерив его потускневшим и словно больным взглядом, тихо развернулся и тенью грустного разочарования скрылся в коридоре, оставив Пауля одного. Тот хмыкнул было, порадовавшись своей победе, но неприятное чувство какой-то неловкой вины поглотило его радость. Выключив воду, он потянулся за полотенцем и как раз утирал морду от капель воды и заодно, чуть не демонстративно — от поцелуев мужчины, когда в ванну принесло взъерошенного, как петух, Флаке, в одном коротком пледе и покосившихся очках:  — Слушай, Хайко, как человек меня спаси, а!  — Ты так не волнуйся, женщины тебе зла не желают, даже наоборот… — начал Пауль было старый прикол про то, что якобы Флаке до сих пор девственник и с бабами аж на Вы и что делать с ними, не знает и не понимает, но Флаке негодующе тряхнул заметно отросшими светлыми волосами, прерывая аго:  — Какое там! Если бы зла желала, я бы благодарен остался! Понизив в последней фразе голос до шёпота, он воровато огляделся и захлопнул дверь ванной. Пауль усмехнулся, невольно заинтересовавшись:  — А ты что у нас, никак, мазохист?  — Иди ты!.. Короче, там одна Ирэна… — принялся объяснять Флаке, плотнее запахиваясь в плед и ежась от холода, — Я думал, мне что обломится, так она такая… как бы сказать… любительница до сладострастия, что уже час меня не выпускает! Знаешь, как задолбала уж?.. Это что же, выходит, весь год мне не везло, так под праздник мне судьба решила годовой минимум подкинуть в подарок? — задумчиво произнёс он, косясь в зеркало, — Вот, смотри! Вылез! Ну как теперь по улице ходить?! — он показал на штук шесть вспылающих на тонкой коже шеи и ключиц засосов, досадливо качая головой.  — Да уж, повезло тебе, — протянул Пауль, про себя подумав, что ему-то самому как раз наоборот, не повезло, хотя с самого дня их с Флаке знакомства всегда было наоборот, — Ну так ты это, оторвись там хорошенько, — хоть и завидовал он другу, на которого такое счастье в виде сладострастной сучки свалилось, но природная доброжелательность не позволила ему это показать, — Чтоб за прошедший год, и за грядущий… А за засосы не беспокойся, ещё месяц в шарфах будем шастать, никто не увидит.  — Хайко, не могу я! — страшным шёпотом, точно раскрывал невесть какую тайну, ответил Флаке. Пауль уж думал, что его друг насытился, а Ирэн всё пристаёт и пристаёт, но, как оказалось, не до конца понимал внутренний мир Лоренца, — Я не могу с женщиной, которая не моя, а чужая, понимаешь? У меня прямо перед глазами… вдруг у неё муж есть?  — Так и скажи, что боишься, что тебя этот самый муж отпиздит, — зафыркал Хирше, весело улыбаясь.  — Вот дурак ты, Хайко, долбоебина ты последняя, а не друг! — разобиделся вконец Лоренц, досадливо отворачиваясь, — Вали из ванной, это теперь мой окоп, тебе тут делать нечего.  — Вообще-то это мой окоп, но ладно, уступаю его тебе, — Пауль утешающе похлопал его по плечу, — Да ничего страшного, если сюда через пару минут ломиться не начнёт, значит, подцепила себе кого-нибудь… Ты мне скажи лучше, — он положил ладонь на ручку двери, но открывать не стал, — Ты когда успел с этой Ирэн развлечься? Ты ж вроде с Алёшей и Тиллем курил на кухонном балконе. Флаке как-то странно на него посмотрел, даже позабыв об обиде:  — Я ушёл от них и наткнулся на неё в коридоре… Было похоже, что он что-то скрывает, что-то важное, но неприятное ему. Явно недоговаривает — что-то случилось, прежде чем он ушёл с балкона — он не мог, по природной своей скромности, уйти от друзей к женщине. Его уход должна объяснять веская причина. Пауль заинтересовался и принялся копать.  — А что, что-то случилось? — спросил он. Поссорились они там, что ли? Или пьяный Алёша таки попытался выполнить свою давнишнюю угрозу выкинуть Флаке за вечное красноречие не к месту из окна? Лоренц дернул щекой, как будто от смущения. Отвёл глаза, пальцами впился в брошенное Паулем полотенце. Нервничает. Собственно, отчего?  — Ну как случилось… Со мной всё хорошо, — он опять странно покосился на друга и вновь отвернулся, разглядывая стену с ржавыми подтеками. Собравшись с духом, добавил с вопросительной интонацией: — А с тобой? Пауль задумался.  — Да нормально всё. И вообще, сейчас разговор не обо мне, а о тебе, — он отпустил ручку двери и упер руки в бока, — Так, признавайся, что вы там обсуждали. Меня? Тебя?  — Ничего не обсуждали, и вообще, дело не в этом! — с досадой воскликнул тот, роняя полотенце. Быстро подобрав его, выпрямился и со своих двух метров роста сердито уставился на Кнопку ростом метр семьдесят, — Мы не такие, чтобы обсуждать кого-то за его спиной, как ты вообще мог такое подумать?!  — Да понял я, понял, — отмахнулся тот и тут же угрюмо проворчал, — То и понятно, что ничего не понятно… Что случилось-то? Они насмехались над тобой?  — Блять, Пауль, не тупи, — Флаке сел прямо на корзину с грязным бельём, неприязненно глядя на друга, — Я же сказал, со мной всё хорошо. А вот с тобой… — он замолчал, явно предлагая Хайко продолжить. Что говорить дальше, Хайко же понятия не имел. Он огляделся, напрягая всё ещё подернутые плёнкой сонливости и алкоголя мозги, но ничего из того, то с ним произошло в этот вечер и что могло расстроить или разозлить Флаке, припомнить не сумел.  — Не томи, а то сейчас пойду и скажу Ирэн, где ты прячешься, — пригрозил он. Кристиан вздохнул:  — Не сделаешь ты этого…  — Верно, не сделаю, — легко согласился Пауль, — А ответа всё-таки жду. Видимо, Флаке и самому уже надоело тянуть резину и что-то выдумывать. Стиснув кулаки так, что костяшки побелели, он выпалил, зажмурившись и боясь даже оставаться в одной комнате с другом, которому рассказывал страшную правду:  — Я шёл тихо через кухню с балкона и видел, как вы с Рихардом… Тут силы оставили его, и он болезненно сжался, точно ожидая удара. Пауль, которому этих слов, этого имени было достаточно, чтобы всё понять, стоял как громом поражённый, даже не зная, что делать дальше.  — Ну и?.. — выдавил он из себя, едва подавив мелкую дрожь. Кожа, которой всего пятнадцать минут назад похотливо касались губы Рихарда, горела, — Что теперь? Флаке покачал головой, не поднимая лица:  — Сам теперь решай… Я-то буду молчать, но что дальше делать — твоя беда. Пауль выскочил из ванной, плотно прикрыв дверь за собой. Ему было тошно, так тошно, что, будь рядом окно, он бы без раздумий прыгнул в него. Без раздумий бы сунул голову в петлю, без раздумий бы проглотил пузырек яда — хоть что-нибудь — но не эта неопределенность. Нет. Куда идти? На кухне может быть Рихард, да и ребята на балконе. Комнаты все заняты… Только здесь, в узком коротком коридоре, сливающемся с прихожей, без освещения и мебели, можно спрятаться. Спрятаться и сидеть до самого утра, а то и позже. Просто сидеть и думать, думать, думать. Он прокрался в тёмный угол и на дрожащих ногах опустился на пол, прислоняясь к тёплой стене. Желание оказаться в полной изоляции от всех пропало, не успев зародиться; ему не хотелось быть в одиночестве; ему нужен был друг. Товарищ. Рихард… Хотя бы Рихард. Тень, красивая, как её изящный обладатель, легла на пол у его ног. Силуэт, широкий, чуть сутулый, с замечательной фигурой, пахнущий сигаретами, возник перед ним, скорчившимся в уголке, точно расстроенный ребёнок.  — Почему ты тут один? Где сладкий шёпот? Где пошлое мурлыканье? Почему его голос, его прекрасный голос звучит так официально, словно они лишь знакомые? Пауль вздрогнул, обнимая себя руками, и не ответил.  — Пауль? Силуэт присел перед ним на корточки. В слабом свете из кухни блеснули каре-зелёные глаза с непонятным выражением тоски. Ладонь, такая изящная и сильная, огладила его колено — в ответ внутри Хирше полыхнул на одно мгновение жар, так похожий на тот, который он испытывал во время поцелуя с… с ним.  — Эй, ты в порядке? В каком ещё порядке? Новый Год, и правда, вышел какой-то неправильный. Сплошные разочарования…  — Поль, — тишайшим шёпотом, точно боясь спугнуть. Пауль быстро вскинул на него глаза, полные надежды и любопытства, — Поль, скажи мне, что случилось.  — Ничего, — хрипло ответил тот, чуть подаваясь вперёд. Ну же, поцелуй меня. Прошу. Мягкий рот приоткрылся. Рихард придвинулся ближе, внимательно глядя ему в глаза. Двумя пальцами приподняв его подбородок, он потянулся к его лицу, медленно, точно давая шанс избежать ласки, но тут всё вновь пошло наперекосяк. С грохотом распахнулась дверь прямо напротив них; яркий свет больно резанул по глазам и явил Паулю весёлую усмешку на губах Круспе, хитрющие огоньки в его взгляде и, кроме того, большой бант из красной ленты на его шее, точно как на подарке; из комнаты огромной толпой вылетели гости во главе с Алёшей, и все они вразнобой пьяными голосами заорали:  — С Новым Годом, Пауль!!! Рихард с весёлым укором покосился на них:  — Рано, я же сказал, что покашляю, когда пора.  — Я же говорил, рано! — набросился с несерьёзными упреками на остальных Алёша, — А ты — покашлял, покашлял! Пауль охеревшими глазами пялился на всё это действо, и не он один: услышав вопли, из ванной даже вылез Флаке и теперь, тоже явно ничего не понимая, переводил взгляд с Пауля на толпу поздравлявших его. Это вселило в Хирше некую надежду, что друг всё-таки был не в курсе — ведь, знай он, что такое затевается, он бы непременно доложил об этом Паулю.  — Что это всё значит? — негромко спросил он Рихарда, понимая, что весь шум ему не перекричать. Рихард, всё так же усмехаясь, сдернул с себя бант:  — Не понял ещё? Я твой подарок на Новый Год. Давно хотел с тобой очень близко познакомиться, а твои друзья весьма и весьма креативны. Хоть никто и не знал, что всё зайдет настолько далеко в первый же вечер. Между ними возник Тилль — с какой-то бумажкой и двумя дешёвыми алюминиевыми кольцами.  — Подписывай! — он сунул Паулю под нос листок. Это был лист регистрации брака. И где они его раздобыли?.. Да и вообще…  — С ума сошёл? — прошипел Хирше, отпихивая лист, — Не стану я это подписывать! Что за цирк!  — Пауль, дорогой, расслабься, — шепнул ему на ухо уже давно любимый голос, — Они просто пьяны и не знают меры в шутках. Просто играй по их правилам. Сам он уже успел оставить на листе свой небрежный автограф и теперь протягивал ручку Паулю. Хирше недоверчиво хмыкнул, но не стал сопротивляться и под довольные возгласы ебанутой компании размашисто расписался, делая этот ненастоящий брак «официальным». Сильная рука обвилась вокруг его талии, помогая подняться на ноги. Рихард не отпускал его от себя, прижимая крепче, и они вдвоём смотрели на уже позабывшее о них сборище, шумно придумывающее будущее «этих двух придурков». Рихард молча раскрыл перед ним ладонь. На ней лежали два кольца.  — Выйдешь за меня, герр Хирше, и примешь, если не мою, то девичью фамилию моей матери — Ландерс? — мягкий голос коснулся души, опалил горячим дыханием ухо. Пауль вздрогнул и, подчиняясь минуте, взял одно кольцо и доверительно взглянул в лицо человека, только что ставшего его почти законным мужем. Они надели на пальцы друг друга эти сковывающие их в нерушимом браке украшения, будучи уже совершенно одни в коридоре — компания ушла на кухню искать остатки спиртного. Обняв за талию любимого, Круспе наклонил голову и прошептал, в который раз очаровывая беднягу дьявольским взглядом каре-зелёных глаз:  — Поцелуешь меня? Нужно скрепить наш брак, верно?  — Ты всё это серьёзно считаешь? — задыхаясь от волнения, выдавил из себя Хирше, — Ведь это шутка! Рихард прикрыл глаза, кротко улыбаясь:  — А я думаю, нет, — и Пауль сдался. Поцелуй был долог и нежен — страсть следует приберечь до того, как они останутся совсем одни, когда все уснут и никто не сможет их потревожить, — для их первой настоящей брачной ночи. Пауль дрожал, переживая эти мгновения, и горели на нём места, которых касались ловкие пальцы Круспе, и неоновым светом для него светилось в темноте его кольцо. Наконец оторвавшись, Рихард одарил его тёплой и ласковой улыбкой, и вдвоём, безбоязненно держась за руки, они вернулись на кухню, где их встретили восторженными криками, а Алёша, точно конфетти, из ведерка разбрасывал в разные стороны маленькие маринованные огурцы.