Дай мне забыть о снеге

Закутавшись в одеяло, словно в кокон, Китнисс неотрывно следила за тем, как за окном медленно падал снег. Пушистые снежинки посверкивали в лучах утреннего солнца… На часах было уже почти десять, давно пора подняться, тем более что и ее мочевой пузырь уже молил о пощаде, но она все никак не могла собраться с силами и сделать это. А если она немедля не заставит себя шевелиться, сегодня угрожало стать еще одним «плохим днем», уже вторым подряд. С утра пораньше Пит умолял её все-таки встать с постели, ведь накануне она так и не удосужилась этого сделать. Два дня подряд — это плохо, и даже сама она это сознавала. Она должна взять себя в руки, ради Пита, и, что еще важнее, ради себя самой. Зима была ей ненавистна, ведь она напоминала о прежних ужасных событиях и тяжких временах: зимой погиб отец, и вслед за этим ее семья чуть не подохла с голоду. Зимой Гейла выпороли у позорного столба, и, пока он лежал полуживой на их кухонном столе, приходилось постоянно менять снежные компрессы у него на спине, чтобы облегчить боль. Зимой их с Питом на пару заставили скакать как марионеток перед толпой во время Тура Победителей. Зимой в капитолийской канализации сгинул Финник. А вслед за этим погибла Прим — среди снежинок, шрапнели и огня. Черт побери, да она даже слово снег ненавидит, по вполне понятным причинам. Почти неделя непрерывного снегопада на сей раз её доконала. Поначалу она даже могла еще охотиться, выслеживая добычу по отпечаткам лап на еще не слежавшемся насте. Но на пятый день, точнее, на пятую ночь, снежный покров превратился в ледяную корку, и о том, чтобы ходить в лес, можно было позабыть. Так что она осталась дома, чтобы тушить мясо и снова предаваться болезненным воспоминаниям о прежних жутких зимах. И ночью к ней явились убийственные кошмары о Прим, каких она не припомнит уже много лет, и даже любящих рук мужа оказалось недостаточно, чтобы ее утешить. Вчера, когда она за весь день так и не вышла из спальни, Пит испек ее любимые сырные булочки, и не отстал, пока она у него на глазах не поела — хотя бы одну — и не выпила чашку чаю. Прошлой ночью во сне ей явились колючие белые розы и кровавые пятна на снегу. Пит обнимал ее и успокаивал, как мог. Утром он пытался поднять её с постели и отправить в душ, но все было без толку. И от нее не укрылось, как сильно он был расстроен, когда уходил из дому. Таких тяжелых приступов депрессии не случалось с ней уже давно. Хотя порой она и оставалась в постели, но все-таки могла сама о себе позаботиться, а сейчас это было не так. Он заслуживает лучшего, я должна взять себя в руки, поправиться ради него, он это заслужил… Я заслужила. Пит, при всем его безграничном терпении, оказался не в силах стоять и смотреть, как она лежит в прострации. Каким бы милым, понимающим и снисходительным он ни был, но и он порой ломался, наблюдая как она летит в пропасть отчаяния. И ему была нужна передышка, и он пошел вниз, на кухню, чтобы что-нибудь испечь. А недавно он снова поднялся, чтобы предупредить: мол, собирается в пекарню, проведать как там и что, проветриться, и, может, заглянуть еще и к Хеймитчу. Она обещала себе, что обязательно встанет к тому времени, как он вернется… уж это она как-нибудь заставит себя сделать для него. Наконец, её мочевой пузырь так переполнился, что был готов уже лопнуть, и это — вместе с данным себе обещанием — действительно вынудило ее встать и направиться в уборную. Когда дело было сделано и руки вымыты, она взглянула в зеркало и тут же отшатнулась от собственного отражения, настолько оно было отвратительным. Волосы слиплись, сальная кожа блестела, под глазами виднелись темные круги, не говоря уже о растянутой футболке, которую она не снимала несколько дней. Я должна очнуться! Я должна быть с Питом, как он все это время был со мной. Она знала, что ей поможет… К «здесь и сейчас» ее могло привязать тело Пита, его близость, наполненность им, в физическом и эмоциональном плане, хотя вряд ли она могла рассчитывать на нечто подобное в своем нынешнем состоянии. Немедленно стянув футболку через голову и скинув белье, Китнисс ринулась в душ и врубила воду на полную, и горячие струи жесткой щеткой прошлись по ее коже. Она принялась тереть и соскребать любые проявления самоуничижения и жалости к себе — со всем возможным тщанием. Оглядев свое иссеченное шрамами тело, она обнаружила, что ноги и некоторые другие места давно небриты и запущены. Ей было известно, что Питу вряд ли было до этого дело, он занялся бы с ней сексом, даже не брейся она никогда вообще. Но она решила все равно следовать плану, созревшему у нее в голове, и не нарушать рецептуры: одна часть обольщения, одна — физического влечения, одна — любви. Она побрила ноги и маленькими ножницами подравняла кое-где до той длинны, которая, по ее убеждению, больше всего нравилась Питу. Волосы теперь были короткими и представляли собой идеальный треугольник, естественный, но аккуратный. Выбравшись из душа, она расчесала еще влажные волосы и оставила их распущенными. Порывшись в комоде в поисках своего нижнего белья, которое бы ему понравилось, она нашарила оранжевые кружевные трусики, зная, что он всегда пожирает ее особенно голодным взглядом, стоит ей их на себя надеть. Разобравшись с бельем, она накинула на себя теплый махровый халат. Далее она постелила свежие простыни вместо прежних, замурзанных, и полезла под кровать в поисках «коробочки для шалостей». Джоанна прислала ей на День рождения целую кучу массажных масел, лубрикантов и всяких «укрепителей брака». Китнисс была ошарашена ее содержимым и долго отказывалась даже заглядывать в нее после того, как обнаружила, для чего предназначена пупырчатая штуковина нежно-оранжевого цвета. Хотя несколько месяцев спустя Питу после долгих уговоров и удалось уломать ее поэкспериментировать с нею. Сначала он сам подразнил ее таким вот образом, чтобы приумножить ее удовольствие. А позднее, когда он попросил ее саму этой штукой воспользоваться, чтобы он посмотрел, она сначала колебалась. Но то, с каким вожделением он на нее смотрел, лаская себя, когда она управлялась этой штукой, окончательно ее убедило, и после она уже не отвечала «нет» на такие его просьбы. Они пользовались такими вещами нечасто, но порой доставали, когда кто-то — или оба сразу - бывали особенно распалены. Пару секунд она размышляла - не воспользоваться ли содержимым коробки прямо сейчас, но, взглянув на часы, пришла к выводу, что Пит уже скоро вернется, и что чем дольше она потомится, тем слаще будет потом. Выложив вибратор на прикроватный столик, она устремилась вниз, на первый этаж. На столе в кухне ее ждали буханка хлеба с орехами и изюмом и масленка. Отрезав изрядный ломоть и намазав его маслом, она стала уплетать его за обе щеки, пытаясь наверстать давешнее воздержание от пищи. Стоило ей проглотить последний кусок, как скрипнула входная дверь. Пит застучал ногами, сбивая снег с сапог, и, отряхнув пальто, повесил его сушиться. Увидев ее не в кровати, он явно был заметно удивлен. А она не удержалась от улыбки при мысли, как сильно ему еще предстоит скоро удивиться.  — Тебе лучше? — поинтересовался он.  — Горячий душ порой творит чудеса, — тихо произнесла она, выходя в прихожую. — Я поела хлеба, он такой вкусный.  — Спасибо, я надеялся, что тебе понравится, — улыбнувшись, от протянул к ней руку. И она радостно подалась вперед, тут же оказавшись в его объятьях. — Хочешь поговорить о том, что было вчера? Китнисс в ответ лишь вздохнула, зная, что Доктор Аврелий всегда поощряет их говорить об их «инцидентах». Пита — о его приступах, а её — о неспособности порой встать с постели. Эту тему для беседы нельзя было назвать ее любимой.  — Потом, — прошептала она. И, заключив его лицо в ладони, она его поцеловала. — Но прямо сейчас я вообще ни о чем не хочу разговаривать, - и, развязав пояс и распахнув полы халата, она дала ему упасть к своим ногам. Пит слегка комично округлил глаза, скользя взглядом по телу жены вверх-вниз, вытер губы и хрипловато выдавил:  — Это что, мое любимое белье? Она кивнула.  — Обещаю, потом мы все обсудим, но прямо сейчас я… — она замялась, ведь даже после всего, что было, ей было непросто говорить так откровенно. — Я просто хочу, чтобы ты меня трахал… весь день, как тебе вздумается, и где захочешь, в каждом уголке дома. Только, прошу тебя, заставь меня не думать о снеге. — Да, мы потом поговорим, — пообещал он, но голос его дрогнул. Она кивнула, и сразу же заметила, что с ним уже творится нечто — штаны спереди стали ему явно маловаты. – Ну, так приступим. Дом-то у нас немаленький. Пит подался вперед и дотронулся до ее груди, руки у него оказались холодные, как ледышки, и ее уже и без того твердые соски болезненно набухли. И она почувствовала, как надетое на ней жалкое подобие трусиков промокло уже насквозь. Его глаза потемнели, холодные руки шарили по ее телу. Заключив ее в тиски объятий, он прижал ее к стене у подножия лестницы, и так крепко поцеловал, что у нее перехватило дыхание, и его язык изображал то, что вскоре, очевидно, будет делать с ней его член. Он понял, о чем она его просила: чтобы он взял над ней верх, чтобы довел ее до исступления и заставил умолять о большем. Пит закинул одну из ее ног себе на бедро и ощутимо потерся своей отяжелевшей эрекцией о то место, куда она хотела бы его заполучить побыстрее и поглубже. И прохрипел ей на ушко:  — Так ты хочешь быть сегодня оттраханной? — и сопроводил вопрос потягиванием за один из её тугих сосок. — Да, — простонала она, — В спальне все готово.  — Не могу так долго ждать, — просто ответил он. — Обопрись коленями о ступени. Китнисс повиновалась, сделала пару шагов и встала на колени на прохладные деревянные доски.  — Наклонись, — продолжил он командовать, и она услышала, как вжикнула его молния и зашуршали, съезжая вниз, штаны. Она вильнула бедрами от нетерпения, ведь они уже делали так несколько раз, и это было невероятно. Пит встал на колени на ступень ниже нее, и ощутимо, хотя и очень быстро, шлепнул ее по ягодице, от чего он резко схватила ртом воздух. И произнес истекающим похотью голосом:  — У тебя самый потрясающий зад, какой мне доводилось видеть, — и погладил саднящую от шлепка ягодицу ладонью, прежде чем сдвинуть ее стринги и резко внедриться — до самого предела. — Пит, — выкрикнула она, и ее голос гулко разнесся по лестничному пролету. Все ее тело напряглось, хоть она и была уже на взводе, но все равно и близко не готова его вот так принять. Но неудобство приковало ее к «здесь и сейчас» и она качнулась ему навстречу.  — Невтерпеж, хм? — рыкнул он, и его руки зазмеились вокруг ее грудей, грубовато их теребя. — Хм, хммм, — застонала она, не разжимая рта, чувствуя, как все чувства обостряются по мере того, как он толкался в нее, весьма неспешно наращивая скорость. Одна его ладонь оставила в покое ее грудь и запуталась у нее в волосах, он потянул и назад, заставив ее выгнуть спину, от чего угол, под которым Пит в нее толкался переменился. Она замурлыкала от удовольствия, ее бедра задвигались в тандеме с его бедрами. Она была так близко, ведь он идеально попадал своими ударами в особо сладкое местечко у нее внутри, и она была уже на грани того, чтобы рассыпаться. Неожиданно Пит вышел из нее и произнес:  — Вставай. Она сделала, как было велено, и повернулась, чтобы поглядеть на то, как он стоит, держась за член… Должно быть, он тоже был ужасно близок. Она сердито посмотрела на него, прежде чем надуть губы. Он ответил ей озорной усмешкой.  — Мы оба знаем, что если ты сейчас кончишь, то весь день тебе ни за что не продержаться… А теперь пошли наверх. Она протянула ему ладонь, помогая встать, и вверх по лестнице они уже шли рука в руке. Когда же они оказались в спальне, безумие, только что владевшее ими, уже рассеялось, но неудовлетворенное желание все еще парило в воздухе. Встав на цыпочки, Китнисс прильнула к нему в жгучем поцелуе, и потянула за край его рубашки, призывая от нее избавиться. Другой рукой она нырнула ему в штаны и заскользила вверх и вниз по его эрекции, все еще влажной после их краткого соития.  — Встань на колени и соси, — велел он. От уверенности в его голосе у нее по спине забегали мурашки. Взглянув ему в глаза, она поняла, что он изо всех сил сдерживает улыбку — что бы ни происходило, это была игра, которая доставляла удовольствие обоим. Осознав, что дает слабину, он снова стал строгим и серьезным, — Сейчас же, Китнисс. Она упала на колени, стянула с него штаны и боксеры и помогла ему разом снять их совсем. Его в полную сил налившийся член торчал вверх, готовый ко всему, и она не смогла сдержать улыбки при мысли, что ей тоже нравится, когда он верховодит - не меньше, чем нравится верховодить ему. Обхватив его стержень рукой, она широко открыла рот, чтобы захватить как можно больше его тугой объемистой плоти, и прошлась по хребту его фаллоса языком. А он зарылся пальцами ей в волосы.  — Тебе нравится твой собственный вкус, Китнисс? Она пророкотала что-то, не выпуская его члена, и он толкнулся ей в рот глубже. Он всегда прекрасно понимал, как глубоко может зайти, чтобы не причинить ей дискомфорта. Его голос был низким и сладострастным.  — Соси сильнее, — и еще чуть подался вперед, и ей стало трудно дышать. Место, которые не могла обхватить губами, она ласкала сомкнутыми пальцами. Другой же рукой она взялась за его напряженную мошонку. — Будь готова…. Я вот-вот кончу! Он взорвался у нее во рту, и она изо всех сил постаралась сглотнуть его вязкое, горячее семя. Пит отстранился от нее, и его теперь уже ставший вялым член вышел из ее рта со слабым «чпок!».  — Это было так хорошо, Китнисс, — похвалил он ее и поставил ее на ноги, благодарно целуя, а потом увлек к кровати. — Ты была такой хорошей девочкой, что мне следует отплатить тебе той же монетой. Он игриво опрокинул ее на постель, и уже стал об нее тереться, когда кое-что сбоку неожиданно привлекло его внимание.  — Что это у нас тут? — спросил он, потянулся к прикроватному столику и схватил оттуда оранжевый предмет. От нее не укрылось, как у него в голове зашевелилась идея. Лукаво улыбаясь, он отдал ребристую оранжевую палочку ей.  — Думаю, нам нужна демонстрация.  — А я думала, ты хотел отплатить мне той же монетой, — парировала она.  — Я так и сделаю, — и по его голосу она поняла, что это ей гарантировано. — Но прежде я правда хочу на тебя посмотреть. Она взяла у него вибратор и устроилась поудобнее, полулежа на подушках. Пит же уселся прямо перед ней, приготовившись наблюдать. И только тогда до нее дошло, что она все еще в трусиках. Пит облизал губы.  — Позволишь? — и ловко их с нее стянул. Китнисс включила устройство, и когда его низкое гудение наполнило спальню, раскинула ноги, поместила его между мокрых складок и стала следить за реакцией мужа на происходящее. Пит зачарованно следил как вибратор скользит по ее клитору. — Б..ть, это так горячо, Китнисс. Я так люблю на тебя смотреть. Она начала подергивать бедрами и мять свою грудь свободной рукой. И от наслаждения даже закрыла глаза — ее тело стремительно двигалось к полной блаженства пропасти. Когда она кончила, то изогнулась на кровати дугой, и распростерла ноги. Потом она упала на кровать и попыталась отдышаться, все еще чувствуя как тело гудит от отголосков оргазма. — Е..на мать, детка, — прохрипел Пит. Она распахнула глаза и встретилась с его изумленным взглядом. — Ты сможешь это повторить?  — Не знаю, — Китнисс усмехнулась и бросила ему вызов. — Может, это тебе удастся.  — Отчего бы это не выяснить, — сказал он, забрал у нее вибратор и примостился у нее между ног. Расправив складки, Пит принялся терзать ее самую чувствительную точку языком. Она подвывала, когда он принялся посасывать и полизывать этот чувствительный комочек нервных окончаний. Остановившись, он произнес, почти не отрываясь от ее, — Смотри на меня. Китнисс пристально наблюдала за ним, и ее пальцы сами собой стали теребить вставшие соски. Пит никуда не спешил, и ей отлично было известно, что ему нравится делать это с ней. Она начала ерзать, когда снова услышала гул вибратора и почувствовала, что он в нее вошел. - Пит, — выкрикнула она, а он вставлял его в нее и вынимал, всякий раз задевая то место, от прикосновения к которому у нее кружилась голова и невольно вырывались всхлипы. На нее накатили ощущения такой силы, что руки отпустили грудь и вцепились в простыни, как утопающий цепляется за соломинку. Пит, не отпуская ее клитора, толкал вибратор все глубже. У нее срывало крышу, голова судорожно подергивалась, а ноги стиснули голову Пита. Тот ответил, резко сжав ее бедра и обхватив, когда она снова взорвалась от наслаждения. У нее без преувеличения звезды посыпались из глаз, все ее тело сотряслось и она стала выкрикивать что-то нечленораздельное. Она лишь смутно осознала, что вибратор из нее вынули, и его место тут же занял член Пита.  — Ты так чертовски сексуальна, Китнисс, — прошептал он и накрыл ей рот поцелуем. Следы ее возбуждения стекали у него по подбородку. А ее тело превратилось в желе, но ощущение его мощного тела сверху было таким пьянящим… оно никогда ей не надоест. Её же хватило только на то, чтобы зарыться пальцами ему в волосы и обвиться лодыжками вокруг его ног. Он атаковал ее в бешеном темпе, еще несколько неглубоких толчков — и он снова излился в нее. И еще долго сжимал ее в объятьях, пока не обмяк и не скатился на бок рядом. Она была полностью обессилена: после долгого бездействия, которое сменилось неистовым любовным актом, и не одним, ей было впору растечься в бесформенную лужу.  — Это было невероятно хорошо, — прошептал он ей на ухо, снова становясь прежним кротким Питом. Она же, чувствуя, что лицо так и пылает, ответила застенчиво: — Да, так оно и было.  — Все еще такая чистая, — усмехнувшись, и смахнул у нее со лба несколько непослушных волосков, а в его лице читалась его невероятная душевность и доброта. Она же знала, что теперь, когда он дал ей то, что было нужно ей, настало время дать и ему то, чего он жаждал… Иную, совершенно новую степень доверительности. Настало время по-настоящему ему открыться. Она сделала глубокий очистительный вдох и шумно, тяжело выдохнула. Этот вдох должен был положить начало долгому, мучительному, но вместе с тем целительному разговору.  — Говорила я тебе когда-нибудь, как я ненавижу зиму? _____________ *Ханжество в форме сознательного лицемерия проявляется в своего рода «ношении маски» высокоморальной личности при явном осознанном несоответствии реального морального облика «маске» праведника. Ханжество в неосознанном виде может быть своего рода ложью самому себе, не вполне осознанным стремлением выделиться, завоевать доверие или уважение. В речеповеденческой сфере ханжа использует все резервы лжи, демагогии, софистики; в частности, активно используются расплывчатые понятия («нравственность», «духовность», «справедливость», «честность», «благородство», «гуманизм», «помощь», «принципиальность» и под.). Размытость семантики этих слов позволяет делать широкие и неверифицируемые заявления о наличии/отсутствии тех или иных качеств как у себя, так и у окружающих. Ещё одна особенность — _обильное использование оценочных суждений_, особенно эмоционально выраженных, которые призваны заблокировать у слушателей стремление подвергнуть рациональной проверке обоснованность этих оценок. Попытка такую проверку предпринять провоцирует у ханжи обычно вполне театральную реакцию гнева, возмущения, негодования и тому подобного. Все это делает дискуссии с ханжой заведомо бесперспективными, противостояние мыслимо не в сфере слов, а в области изобличающих ханжу фактов. (из Википедии) https://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%A5%D0%B0%D0%BD%D0%B6%D0%B5%D1%81%D1%82%D0%B2%D0%BE