(Не) необходимость.

Факт: детские сказки лгут. В каюте ровно девять свечей и все из них слишком далеко от капитана, даже та, что стоит прямо перед ним на столе, иначе почему их беспокойный свет никак не достает до него? Он не видит, не чувствует их огня. Он не спасает. Капитана изнутри гложет тысяча и один демон, от алчности и прелюбодеяния, до более личных, о которых не расскажешь каждому близкому другу, но поддается он только одному из них. Сотня прегрешений осталась в дали от берегов Неверлэнда, и только одно не пришло вместе с ним и командой, а поджидало здесь, как притаившийся в засаде хищник. Голова безвольно опускается на ладонь руки, когда локоть уперт в столешницу, и пальцы, большой и указательный, сжимаются у висков в тщетной попытке вытравить из-под кожи головную боль, тисками впившуюся в череп. Словно даже здесь слышен этот звонкий смех. Да, он поддается тому демону, чьи травяные глаза упорно топит, вечер за вечером, день за днем, во фляжке с черным ромом, а заодно и с самими собой, со своим помутившимся будто бы с какой-то стати сознанием. В такие ночи не успевший протрезветь на морской прохладе капитан Джеймс Крюк хочет поскорее снять корабль с якоря и уехать, уплыть, улететь куда-нибудь, где не будет никаких Питер Пэнов с косыми ухмылками и переливающейся в кармане пыльцой, притаскивающих на свой обожаемый остров самых подлинных английских-почти-леди. Откровенно невыносимо несносных девчонок, которые тут же стремятся перестроить порядки по-своему. Капитана гложет тысяча, и коли на чистоту, – в разы больше самых разношерстных демонов, но сломать жизнь грозится всего-навсего один. – Иди ко дну, Кэп, – с отпечатанной на словах улыбкой шепчет Пэн, цепляясь за неудобно-широкий воротник бархатного камзола, притягивая к себе до треска дорогой ткани и позолоченных ниток, чтобы едва коснуться горячим дыханием щеки, мазануть курносым носом по легкой щетине. И Крюка не обдает никакой воображаемой ледяной волной в этот момент, нет, вовсе нет, он абсолютно сознательно задерживает дыхание, в кровь прикусывая внутреннюю сторону щеки. Это не какой-то там инстинкт. Питер Пэн близок настолько, чтобы быть пойманным любым точным движением, но и параллельно с тем настолько, чтобы Джеймс не захотел его поймать, не на глазах у других пиратов. Мальчик ждет и, не получая своей порции ожидаемой реакции после, грубо отталкивает пирата в противоположную сторону, разжимая пальцы. Почти заставляет прижаться к бортику от неожиданности, растворяется в воздухе, напоследок обиженно поджимая губы. Он словно говорит этим, выводит и так понятные слова жестами: «Ты все еще лишний здесь, в моем мире, на моем, единолично, острове». Он говорит: «Ты нужен мне как воздух. Без тебя я задохнусь здесь». Он говорит: «Без меня ты задохнешься сам». Если бы он только знал, что его вечный противник уже давно там, на треклятом дне, с тех самых пор, как впервые увидел переливающиеся на солнце огненно рыжими искрами русые волосы, которые никогда не отрастут даже до границы шеи, с тех пор, как чуть приподнял брови, глядя на мелькающую меж задубевших от соленого ветра парусов. «Поймай. Поймаешь меня, пират?» Пока что затянувшаяся игра в салки вела счет явно не в его пользу, он сбился еще на стычке двадцать восьмой и с тех пор не возвращался к этому. К попытке понять, почему хитрей и ловчей оказывается едва ли шестнадцатилетний ребенок, как он так мастерски использует во благо каждый свой последующий кульбит в воздухе. Как ему удается побеждать раз за разом. Пэна в Европе непременно сожгли бы за колдовство и чересчур-слишком-неповторимо едкий взгляд, в Неверлэнде же сгорать суждено одному Джеймсу. Застывать от холодного покалывания в кончиках пальцев. Для капитана его одержимость не легковоспламеняющееся горючее, а метель и снежная буря, как так бессрочная зима, когда Питер Пэн покидает свою страну. Страсть Джеймса не что-то обжигающее, не жар, но дребезжание хрустальных льдинок и ком снега в спину, за шиворот, прижатые к оголенному торсу ледяные ладони и, равноценно, бездушное острие протеза. От находящегося рядом мальчишки веет льдом и изморозью, от него в длинно-вьющихся черных волосах Крюка застывают абсурдные снежинки, от поцелуев трескаются у обоих губы. Питер Пэн вовсе не добрый путешественник из детских сказочек на ночь. Он с большей вероятностей то «нечто», притаившееся в шкафу или под высокой кроватью, когтистой лапой проводящее по голове спящего беззаботно младенца. Когда губы юнца сталкиваются с его, когда он чувствует ряд ровных зубов, о которые ударяется оглушающе звонко... «Осалил». Капитан Джеймс Крюк точно знает, когда на его шею накидывают жесткую петлю и чувствуется, как неумолимо просто она затягивается в умелых руках. Крюк едва ли не залпом выпивает весь имеющийся на борту алкоголь, сверх того, все, где есть и миллилитры алкоголя, когда вдруг понимает, что будь-он-проклят-трижды Питер Пэн опьяняет куда сильней. *** Очередной проскальзывающий в этом повествовании мимоходом факт, заметка на полях корабельного журнала в полусонном виде: в пещере на острове Черепа холодно, а у камней острые грани, легко впивающиеся в кожу. После них спина исполосована так, будто ночью по ней несколько раз прошлись мастерски отточенными саблями воины с Востока, родившиеся с оружием в руках и умеющие ударить так точно и грамотно, что кончиком лезвия способны разрубить волосок на теле. Но, разумеется, никто не с какими бойцами не сталкивался, и косые полосы объяснялись куда прозаичней, естественней для этого уголка света, мирка на отшибе реальностей, разве что откуда бы им было взяться под камзолом и плотной льняной рубахой капитана «Веселого Роджера»? Лен. Шелк сейчас не к месту и времени тревожит и холодит контрастно горящую кожу, к которой по-прежнему приливает кровь, при неуклюжем толчке матроса тут же просачивающаяся сквозь ткань. Отпечатывая карту тонких нитевидных переплетений, путанных, как клубок Ариадны, к слову, так не помешавший бы заплутавшему в своих полуночных размышлениях Крюку. Днем он срывается на очередном пирате, готовясь придушить его одной рукой за нерасторопность; ночью, убирая протез на стол, переучивается спать на боку. Хотя бы пару дней в неделю. Как-то Пэн вдруг выдает, что ему противна нелюдимость отчужденного Черепа, и ему бы хотелось совершенно другого от своего же мира, поэтому Джеймс становится озадаченным на ближайшее время поиском подходящего для привередливого нрава места. В конечном итоге, он притаскивает мальчишку в русалочью лагуну, чем вызывает громкий хохот, заливистый, разносящийся странным эхом, и только спустя минуту Питер находит в себе возможность разогнуться, вытирая слезы. Привести его для встречи к месту обитания самых ревнивых и лишенных кротости творений Неверлэнда, – «до этого ты пытался додуматься? Кэп, иногда ты поражаешь меня своей последовательностью, кто тут ребенок?». «Ты. Потому что дети всегда чуть-чуть догадливее взрослых». Пэн играючи касается ладонью зеркальной поверхности воды, так аккуратно, что со стороны невольно складывается впечатление, будто бы та упруго поддерживает его ладонь, отталкивая ту от себя, не позволяя до конца погрузиться. Но вот волшебство лопается приглушенно звонко и пальцы тонут, ныряют ко дну, когда мальчик подается вперед, и в считанное мгновение рука, от кисти до локтя, оказывается перехваченной тремя проворными правыми ладонями с поблескивающей в сумерках серебряной чешуей. Острые полупрозрачные ногти просвечивают синеватость кожи, а та сама, в свою очередь, позволяет увидеть сетку вен, капилляров да плавное движение сухожилий. Над озерцом взмывает рельефный плавник хвоста, и слышится с берега, самого дальнего его участка, как хрипло смеются в глубине русалки, радуясь возвращению своего Питер Пэна, которого теперь ревниво оглядывающийся капитан Крюк соизволил доставить им самолично. Он, опустившись рядом на одно колено, гадает, почему эти причудливые прихоти природы и магии не научились преданно махать хвостами при виде несносного ребенка, как добродушные собачки. Благо, русалки не умеют читать мысли, потому что в противном случае пират покоился бы уже на дне в своем бархатном плаще, кормя рыб драгоценными камнями на нем и в перстнях. Ему повезло, и он понимает это. Что касается бледных дев, то его злорадство и ненависть к ним не целиком в причине отвлекшегося на подруг Пэна, а еще и осознание того, скольких собратьев-моряков погубили их звучные песни на острых скалах рифов в бушующие штормы, когда волны грозятся перевернуть судно верх ногами, скольким их аметистами и изумрудами горящие глаза не позволили вернуться на родину, даже сойти хотя бы еще один раз на берег, почувствовав под сапогами мягко разъезжающиеся от напора тяжелой подошвы песчинок. Эта личная неприязнь к русалкам только возрастает с поведением Питера, который вдруг снова тихо смеется, качая головой собеседницам, и резко выдергивает ладонь на поверхность, разгоняя их. Обиженные вздохи и трели, воспроизводимые неизведанным людям устройством их легких раздаются напоследок, как укор нетактичному с дамами шестнадцатилетнему пареньку. – Наигрался? – Крюк оборачивается к спутнику, но тут же оказывается поваленным навзничь с запечатленным на устах неровным прикосновением, отрывистым, с прикушенной самим собой от неожиданности произошедшего губой. Единственный демон, получивший такую безапелляционную власть над ним. – Нет, только прогнал с поля лишних участников, понимаешь, по ныне действующем правилам они выбывают, – губы мягко прильнут к шее, когда одновременно прижмется еще подростково худощавое тело, заставляющее обхватить одной рукой за пояс. – По каким еще правилам? – Ты – только мой, Кэп. Только мой. «Но это не равноценно», логично проскальзывает в мыслях, и как раз Джеймс чертовски согласен на такой уговор со стороны мальчика, прожившего тут, вроде бы, не одно столетие, с завышенным чувством собственной важности и эгоцентризмом. Согласен, как следует из вышеперечисленного, если бы они заключали его письменно, он не долго раздумывал над тем, где вывести собственное имя, позволь ему сразу после этого притянуть за подцепленный край туники Питера к себе. Но сейчас ему позволяют и безо всякого устного ответа, просто потому что ощущения никогда не подводят: а они подсказывают, как задел мужчину его мимолетный треп с русалками, ехидно строящими свои будто бы усиленно подведенные глазки, непропорционально огромные на узких лицах, от того так выделяющиеся на его фоне. Только блеск чешуи и суженные зрачки. Питер Пэн чувствует, как царапает от лопатки и вдоль позвоночника острие, запрокидывая при этом с беззвучно приоткрывшимися губами голову, и подводит итог: его Кэп куда интересней и многогранней. Последнее – все эти стороны хочется изучить повнимательней, до мелочей, и, по относительной, порядочно и крайне относительной, возможности... не сломав. Русалки не умеют хранить секретов. Благо, всеобщие и одно на двоих, болтают они лишь между собой, когда переплетают косы многочисленным сестрам, вплетая нити черного жемчуга. *** – Питер Пэн, – Крюк имя едва ли не шипит сквозь стиснутые зубы, – никогда не мог понять, откуда ты взялся в Неверлэнде на мою голову. – Я сам и есть Неверлэнд, Кэп. Так что чужак здесь — ты, – эти слова могли бы прозвучать по-детски наивно, но то, как вздернут подбородок, как прищурены лиственно-зеленые глаза и сжаты в кулаки руки... Приходится поверить, нет какой-то альтернативы выбора. – То есть мне лучше созвать команду «Веселого Роджера» на палубу и исчезнуть? – Нет, – шумно отзывается Пэн куда-то то ли в тупо пульсирующий болью висок, то ли в ухо, игнорируя ком в горле, заставляющий букву за буквой выдавливать слова. Его вовсе не ранят слова взрослого, он же прекрасно знает, что тот не всерьез, что тот не подумает в самом деле бросить его в одиночестве и уплыть восвояси, – ты ведь здесь потому что я этого хочу. «Хочу слышать твои стоны, хочу заставлять тебя придумывать тайные прибежища, годные не больше месяца, а то и того меньше, хочу ломать, изводить, прятать с утра твой ром, хочу выпивать его же и появляться просто так среди каюты, падая в четыре утра на кровать, не боясь разбудить твоих подчиненных, крепко задремавших от ночных гуляний, хочу, чтобы ты был моим, как когда-то были твоими все портовые девки, хочу, чтобы ты был моим точно также, как твой – этот потрепанный, но бесценный Роджер. Хочу, чтобы ты всегда просачивался сквозь мои крепко сжатые пальцы...» Ты здесь, потому что этого хочу я. А теперь подумай... почему я сам все еще именно здесь? Подсказка: Венди уже давным-давно в Англии подыскивает женихов. Последний, третий факт, когда ночь опускается на бессонную страну: Питер Пэн чертов чокнутый собственник. Капитан Джеймс Крюк знает об этом уже тогда, когда оказывается на своем корабле с дико непривычно болящей спиной и с устало, но абсолютно беззлобно, прикрытыми глазами оттенка одиноких полевых цветов.