Открытое письмо Избранного

Этим утром британское магическое общество было взбудоражено. С первой полосы, развернутого за традиционным английским завтраком „Ежедневного пророка“ на всех читателей смотрел зелеными, кажущимися слишком большими из-за линз в круглых очках, глазами Герой Магической Британии. Периодически он подносил руку к голове, взлохмачивая и без того растрепанные волосы. Чуть ниже, под фотографией крупным шрифтом было написано: Сенсация! Открытое письмо Мальчика-Который-Выжил! Ниже, уже намного мельче, было указано, что полный текст письма приведен на третьей странице. Так что не сложно было себе представить, что практически все маги, получившие этим утром „Ежедневный пророк“, не сговариваясь, открыли его именно на этой странице, даже не обратив внимания на остальные статьи. Письмо было довольно большим, занимало практически весь разворот, чем удивило многих, лично знакомых с Гарри Поттером. Уж кому как не им было знать, что избранный практически всегда предпочитает словам действия, а в последнее время и вовсе, по большей части молчалив. Однако же, напечатанный мелким шрифтом в три колонки текст настойчиво убеждал в обратном — герой решил высказаться. «Если ребенок какое-то время находится в, мягко говоря, неприятной для него обстановке, то потом даже намек на возможность вырваться оттуда вызывает у него благодарность к тому, кто „вызволяет“ его. Именно так полагал директор Дамблдор. И, в общем-то, так оно и случилось бы, если б Хагрид появился, когда мне было шесть или семь лет. Но он пришел, когда мне исполнилось одиннадцать. Мне обязательно понравился бы этот добродушный великан, совершенно по-детски выбалтывающий свои и чужие секреты, если бы я был младше. Но… мне было одиннадцать, и я на собственной шкуре испытал все прелести „охоты на Гарри“, организованной моим туповатым кузеном. Я ненавидел тупость, а Хагрид, кажется, был еще глупее Дадли… Так что, сами понимаете, какого я был мнения о нем. Это, конечно, не мешало мне внимательно его слушать, составляя список вопросов, на которые мне хотелось узнать ответы. „Дырявый котел“. Зачем вообще было тащить маленького ребенка в этот притон? Не самое лучшее первое впечатление от волшебного мира, на самом-то деле. Нужно было продемонстрировать мне, что мной восхищаются? Надеялись вскружить голову маленького, никому не нужного мальчика известностью? Получилось плохо. На самом деле плохо, потому что первое, о чем я подумал — почему за одиннадцать лет, что я жил у родственников, никто из этих, пожимающих мне руку и счастливо улыбающихся людей не попытался меня найти? Слава, перспективы, которые могла мне дать моя известность — всё это меня не интересовало. Даже за то, чего ты добился сам, тебя не обязательно будут ценить, если не ценят тебя самого, как личность, — еще в начальной школе эту простую истину донесли до меня тетя с дядей. Так что вопросов после посещения этого бара у меня только добавилось, а ответов мне дать не спешил никто. Посещение Гринготтса оставило куда больше впечатлений. Гоблины, которых я видел впервые, как и волшебников, понравились мне гораздо больше. Они одинаково презирали всех, входящих в банк. Их, в общем-то, мало волновало, кто стоит перед ними, главное, чтоб у этого посетителя был ключ. Кстати говоря, впоследствии, я был чрезвычайно расстроен тем, что нам пришлось разрушить часть Гринготтса, чтобы добыть чашу Пенелопы Пуффендуй. Но не будем уходить от темы, тогда, в мой первый визит в банк, меня очень удивило, что ключ от сейфа, который завещали мне родители, оказался у директора Дамблдора, а не у моих родственников, у которых я жил десять лет. Кто знает, если бы у них были деньги на мое содержание, может быть они относились бы ко мне по другому? Директор знает лучше — примерно таким был ответ на все вопросы, которые я попытался задать Хагриду по этому поводу. И я промолчал, понимая, что пытаться бунтовать в моей ситуации бессмысленно. Никогда не был настолько глуп, как все считали… Светловолосый мальчик, с которым я встретился в ателье мадам Малкин, мне, пожалуй, даже понравился. Возможно потому, что он был привычной для меня величиной. Таких детей обеспеченных родителей, изо всех сил старающихся соответствовать статусу семьи и ее положению в обществе я встречал и в маггловской школе. Мне были понятны мотивы их поведения. Но в тот момент поразило меня другое. Этот мальчик первым заговорил со мной. Не зная, кто я, из какой я семьи, не обращая внимания на мои поношенные, явно не по размеру вещи, на замотанные скотчем очки. Ему просто было любопытно. Уже одно это стоило того, чтобы обратить на него внимание и запомнить. Если бы в моей жизни все было так же просто. Его предложение взаимного сотрудничества нравилось мне куда больше заявления о дружбе занявшего одно со мной купе рыжеволосого паренька, потому что было понятнее. Слишком часто дружба в моей жизни исчезала под давлением внешних факторов — тех же кулаков Дадли, к примеру. Только вот, к тому моменту мне слишком много раз сказали, что Слизерин — неподходящий для меня факультет, а слизеринцы — мерзкие темные маги. Это точно должно было что-то значить. А мне так хотелось понять, с какой целью меня решили вернуть в магический мир, что я оттолкнул протянутую руку, понимая, что оскорбляю этим симпатичного мне светловолосого мальчугана. И, знаете что? Если бы меня спросили, что бы я изменил в своем прошлом, появись у меня такая возможность, я бы не задумываясь, ответил, что крепко сжал бы эту руку. Думаю, многое в моей истории тогда пошло бы по-другому. Но в одном я уверен точно — Малфой смог бы стать хорошим другом. Семья Уизли. Пожалуй, больше других мне всегда нравились Билл и Чарли. Может быть, потому что я не был очень хорошо с ними знаком. Хотя, скорее оттого, что я восхищался тем, с какой решимостью они сами строят свои жизни, сами добиваются чего-то. Артур мне всегда казался слишком мягким — непростительное качество, когда ты отец шестерых сыновей. Особенно, если двое из них — близнецы Уизли. Словосочетание, вгоняющее в страх большую часть первокурсников Гриффиндора, вы знали об этом? Я не любил шутки Фреда и Джорджа. После „охоты на Гарри“ я вообще очень плохо относился к любым издевательствам более сильных над слабыми. А испытание собственных изобретений с неизвестными свойствами на детях объяснить как-то иначе было невозможно. Но больше всего в семействе Уизли меня пугала Молли. Авторитарность этой женщины была настолько велика, что душила всех, попадающих под ее влияние. И сейчас, когда все ждут от меня предложения Джинни Уизли, я понимаю, что не хочу этого, потому что боюсь, что со временем она станет похожа на собственную мать. А на меня и без этого слишком сильно давили всю мою сознательную жизнь. Сириус и Ремус. Лучшие друзья моего отца. Люди, которые могли бы стать для меня самыми родными и близкими. Могли бы, если б видели во мне меня, просто Гарри, а не Джеймса Поттера. „Ты похож на Джейми“, „У тебя глаза Лили“ — вот что я слышал от них, вместо слов о том, что и сам я для них важен. Очень неприятное ощущение, когда кто-то близкий называет тебя чужим именем. Именем твоего погибшего отца. Что еще — пожалуй, мои лучшие друзья. Весьма сложно, знаете ли, было удержаться и не ударить Рона, когда он начинал свою очередную обвинительную речь, которая основывалась на банальной зависти. И к чему? К славе, которая досталась мне вместе с гибелью родителей? Увольте, я с удовольствием отдал бы ее кому-то другому. Самым сложным, правда, оказалась необходимость создать видимость примирения, когда Уизли решил „попросить прощения“ после Турнира Трех Волшебников. В общем, я его понимал. Роль тени Героя стала слишком мала для него, захотелось большего. Рона я не осуждал, гораздо больше меня всегда интересовало, что в нашей компании забыла Гермиона. Самая умная ведьма нашего поколения в компании двух оболтусов, один из которых не интересовался ничем, кроме квиддича, шахмат и еды, а второй — просто ничем не интересовался. Не хотелось бы думать, что я выглядел настолько жалким, чем пробудил в Герми материнские инстинкты. Это был бы страшный удар по обрывкам моей изрядно потрепанной гордости. Хотя, возможно, ей просто хотелось кого-то поучать и наставлять на путь истинный, кто знает? Самым загадочным человеком в моей жизни стал Северус Снейп. Угрюмый, желчный, вечно недовольный собой и другими тип, зачастую придирающийся к собственным студентам по каким-то невообразимым, надуманным поводам. Меня пугал взгляд его черных глаз, потому что в их глубине я видел что-то странное. Что-то похожее на то, отчего я часто просыпался ночами, пытаясь справиться со сжимающей сердце болью. Этот мужчина всегда был для меня загадкой, которую я смог разгадать лишь после его смерти, когда просматривал оставленные мне воспоминания. Именно тонкие серебристые нити его памяти ответили на многие мои вопросы. Они показали мое место в магическом мире, стали тем связующим звеном, открывшим мне глаза на все, происходящее вокруг меня. И, как это ни прискорбно, Северус Снейп оказался тем единственным человеком, которому на самом деле было до меня дело. Не до героя и избранного, а до меня — просто Гарри. Именно в момент, когда я осознал, что являюсь в общем-то самой обычной пешкой в игре Дамблдора против Волдеморта, мне пришлось остаться одному, в очередной раз встретиться лицом к лицу с убийцей собственных родителей. И позволить ему убить меня… Если бы не помощь леди Малфой, вряд ли все получилось бы так, как получилось в итоге. Однако именно этой женщине я обязан собственной жизнью. Надеюсь, теперь она знает, что я никогда не посмел бы отказаться от обязательств, которые накладывает на меня произошедшее. Так или иначе, но Темный лорд, уничтоживший огромное количество магов, держащий в страхе британское магическое общество был уничтожен. Я убил его, как и было предсказано в пророчестве, произнесенном вечно пьяной, не вызывающей ни у кого доверия прорицательницей. Знаете, говорят, любое пророчество начинает сбываться лишь тогда, когда кто-то в него искренне поверит… Кому нужно было поверить в этот полупьяный бред, я даже думать не хочу. В любом случае, я сделал то, чего от меня ждал весь магический мир. Но знали бы вы, как мне все это надоело. За все семь лет, проведенных мной в подаренной мне щедрой рукой директора Дамблдора сказке, я не увидел ничего на самом деле волшебного. Магический мир был слишком жесток ко мне. И, знаете, меня здесь больше ничего не держит. Так что это мое письмо — всего лишь бездарная попытка попрощаться с магическим сообществом и попросить не искать меня. Я больше ничего вам не должен.» Вспышка неконтролируемой магии промчалась по комнате, разбивая стоящие на большом овальном столе хрустальные бокалы, заставляя светловолосых мужчину и женщину с удивлением посмотреть на застывшего каменным изваянием сына. Серые глаза его невидяще смотрели в стену обеденной залы, пока тонкие бледные пальцы сминали газетную страницу. Прошло несколько мгновений, прежде чем молодой человек резко поднялся и, отбросив ставшую ненужной бумагу, яростно прошипел: -Ну уж нет, Поттер, так просто ты от меня не избавишься!