Звенья одной цепи

«Мы похожи на звенья одной цепи» - как-то отстраненно думает Лайт, делая небольшой глоток давно остывшего чая. Его взгляд безразлично наблюдает за слегка покачивающейся металлической цепью, сковавшей его с лучшим умом человечества. Сам гениальный следователь забылся беспокойным сном на рядом стоящем диване, благо до него вполне дотягивалась проклятая звенящая вещица… Знаете, иногда бывает такое удивительное чувство единства с кем-то. Такое ненормальное, почти необъяснимое, граничащее с безумием. Такое странное, но до остервенения необходимое. Как воздух. Настолько важное, что, кажется, отними его у тебя, и мир рассыплется на осколки. Острые. Некрасивые. Опасные. Думается, что сама жизнь остановится, смысл исчезнет, растворившись в зыбкой угнетающей пустоте. Лайт, наверно, впервые ощущал такое. Он чувствовал себя действительно важным. Хотя бы для кого-то. Он был уверен, что не сможет прожить без цепи, но знал, что она никогда не рассыплется. Или же просто в это верил, отчаянно этого желая. А еще Лайт смотрел на цепь, как на шанс что-то изменить, возможность заполучить столь дорого ценящееся в нынешнем мире счастье. Л был его возможностью, его ориентиром, его соседним звеном, которым он дорожил и хотел защищать. Л стал его смыслом жизни. А попытки доказать, что он не Кира, неотъемлемой частью обыденности, без которой все происходящее превратилось бы в жалкое существование. «Мы звенья одной цепи» - думает он уверенней и поднимает легкое тело следователя на руки, намереваясь отнести его на кровать, наверняка давно разложенную предусмотрительным Ватари. Они похожи, они фрагменты в одном огромном механизме. Л самая важная его часть, основной двигатель, а Лайт маленькая шестеренка. Почти незаметная и не такая уж и важная. *** «Мы звенья одной цепи» - как-то совсем безразлично думает Лайт, слушая звон и легкое поскрипывание холодных звеньев. Ему сказать, по правде, абсолютно все равно. Раньше, еще совсем недавно, слух приятно ласкали эти звуки, а теперь не вызывают ровным счетом никаких чувств и эмоций. Это случилось так неожиданно. Просто однажды утром, проснувшись в теплых собственнических объятиях похожего на панду любовника, он традиционно посмотрел на сковывающую их цепь и не ощутил былого трепета. Впервые цепь был для него просто цепью. Ни чем-то особенным, ни связывающим его, Лайта, душу с душой детектива, а просто металлической громко звенящей вещью, которая неприятно холодила еще горячую после сладкого продолжительно сна кожу. Сначала Лайт даже испугался, решив, что надо что-то срочно делать. Изменил какие-то свои привычки, перестав каждое утро смотреть на достаточно свободный браслет наручников на руке. Не перебирал звенья за обедом. Не игрался цепью сидя вечером за компьютером. Думал, что если перестанет так делать, то былое восхищение вернется через какое-то время. Но через несколько дней или неделю с ледяным спокойствием осознал, что слишком просто и беспроблемно отказался от столь дорогих сердцу привычек. Лайт никогда не считал себя дураком – его сердце не испытывало былых эмоций. Он, кажется, совсем охладел к доверчиво льнущему Л. Вот только «кажется». В действительности он по-прежнему нуждался в совершенно нетактичном местами раздражающем и почти асоциальном парне. Каждый вечер он чувствовал себя крайне неуютно, если в его объятиях не лежал черноволосый детектив, аккуратно пристроив свою гениальную голову на груди. Ему было не по себе, если через полчаса после полуночи он не мог накрыть податливые бледные и до одури сладкие губы своими, срывая сводящий с ума поцелуй. Ему нравилось смотреть, как Л выгибаясь в немыслимых позах, пошло стонал, когда он рвано двигался в нем, слишком часто меняя скорость и просто издеваясь над выдержкой любовника. О! Лайт мог часами смотреть на такого Л. Раскрепощенный, несдержанный, сбитый с толку неудержимой страстью. Обнаженным он совершенно не умел играть в свои привычные игры: словесные, битвы взглядов. Развалившись по белым простыням и приглашающе и широко расставив ноги, он выглядел очень соблазнительно и невероятно уязвимо. Но даже в таком состоянии всем своим видом он будто кричал: «Я знаю, что ты Кира, я отдамся тебе, но потом сброшу тебя в пропасть». Лайту сносило крышу. В такие моменты он терял над собой контроль. И самое ужасающее, когда Л так смотрел на него, когда, закусив указательный палец одной руки, медленно растягивал себя второй, когда лежал весь покрасневший и мокрый… в такие моменты Лайт искренне хотел стать Кирой, потому что вся эта страсть была адресована именно ему. Не Лайту, но Кире. И Ягами завидовал этому убийце, что смог так завладеть детективом, преследуя его даже во снах… Они были звеньями одной цепи. Все трое. Кира, Л и Лайт. Детали в огромном механизме. Л был главным двигателем, а Лайт маленькой шестеренкой, без которой работа основной детали становилась хуже. Он был столь же важен, как сам Л. А Кира был неграненой новой и ядовитой деталью, без которой машина, тем не менее, вскоре бы остановилась. *** «Мы звенья одной цепи» - как-то зло думает Лайт, смотря на мирно спящего на диване детектива, которого после трех бессонных ночей Марфей все-таки затащил в свое логово. Парень свернулся чуть ли не клубочком, еще больше напоминая детеныша панды и сладко посапывал, пуская слюни на какие-то дорогие сладости и маячившего на краю сознания Киру. Нет, Л не говорил во сне, но Лайт просто знал, о чем думает его главный враг и любовник одновременно. Это ведь было естественно. Каждый из них пытался уничтожить второго, каждый день, каждый час дневного времени, каждую секунду. Но ночью они тонули во взаимной похоти и сходили с ума. Потому знали все мысли друг друга. Предугадывали ходы, уничтожали выставленные немыслимым образом ловушки. Чуть ли не душили друг друга лично, а после страстно выцеловывали чужие губы и срывали истошные крики или глухие рыки. Они были звеньями одной цепи, совсем неправильной, но по-своему прекрасной и от чего-то ужасающе красивой. Хитросплетенное создание из множества различных звеньев. Работа наилучшего качества. Работа, которую они пытались уничтожить, разорвав звено второго… - Знаешь, Лайт, - вдруг тихо протянул черноволосый, открывая сонные глаза и обращая внимательный, но странно пустой взгляд на собеседника, что устроился напротив с кружкой кофе и бумагами. – Ты Кира. - Я не Кира, - скорее на автомате, нежели действительно отрицая, быстро кинул Ягами, даже не поднимая взгляда от уже выученных бумаг. - Ты Кира, - настойчиво повторяет детектив, садясь на диване и кидая в уже остывший чай, что стоял на столике подле него несколько кусочков сахара. – Ты Кира. Во всяком случае, я хочу, чтобы ты был Кирой. Я всей душой отчаянно желаю, чтобы ты был Кирой. Потому что тогда это будет значить, что я люблю одного человека, - совершенно спокойно пояснил свои слова парень, размешивая не растворяющийся сахар в давно холодном напитке. – Ты Кира, - снова тихо произносит черноволосый и поднимает выжидающий взгляд на собеседника. Вот только Лайт молчит. Он просто смотрит в черные пустые глаза и ничего не говорит, заставляя кожу Л покрыться торжеством и горечью осознания. Детектив встряхивает головой, понимая свою победу, но продолжает ждать отрицания. Впервые в жизни он отчаянно хочет ошибиться и оказаться правым в равной степени. Он готов праздновать победу и устраивать траур по уничтоженному сердцу. Впервые в жизни Л не хочет услышать ответ, просто потому что это страшно. Впервые в жизни Л не повторяет с едва заметным нетерпением свое утверждение. Впервые в жизни Л бросает в чай соль, желаю ощутить горечь. Впервые в жизни Л… - Я Кира, - кивает Лайт, когда свет во всей башне резко гаснет. – Но загнанным в ловушку оказался не я, Л. Детектив так и не делает глотка из поднесенной к губам чашки, лишь отставляет ее куда-то в сторону и укладывает руки на притянутые к груди колени. Он смотрит совсем убито, но с удушающим торжеством. Он разочарован признанием поражения, и он безмерно счастлив его услышать. - Мы звенья одной цепи, - безразлично говорит Лайт, смотря на широко раскрывшего глаза детектива. – Ты был главной деталью. Кира огромной ядовитой, с которой ты пытался бороться. А Ягами Лайт маленькой шестеренкой. Вот только в действительности ядовитой деталью оказалась маленькая шестеренка, без которой главный механизм не может представить своего существования. Шах и мат, Эль. Твое звено разорвалось. - Похоже, ты прав, - бездумно кивает детектив, чувствуя, как сердце сдавливают тиски, видя, как к ним бегут следователи, ощущая, как привычные большие ладони подхватывают его заваливающееся на бок тело. – Вот только ты забыл, Лайт. Когда рвется одно звено – разваливается вся цепь. Ты поставил шах и себе, - улыбается парень, вдыхая привычный запах и послушно закрывая веки. В последнюю секунду он видит полный победного торжества взгляд и хищную улыбку его любимого убийцы, а так же едва различимую печаль на самом дне глаз. Они обязательно встретятся по ту сторону, и в следующий раз Л точно выиграет партию, потому что они звенья одной цепи…