Байки старого Бродяги

Эрвин, модель наша «хы-хы», золотое солнце отряда «Дзар», умом не отличался, а сообразительностью прям блистал, правда, не в ту сторону, куда следовало бы. Приказы исполнял моментально, а вот если от себя инициативу следовало проявить, сразу же смотрел как рыбка в аквариуме: глаза такие большие-большие, а мозга в них ни капельки-ни капельки. А еще у него руки росли из плеч… В общем, застукали мы Эрвина за тем, что он затейливой вязью выцарапывал резцом на ракетах фрегата такой отборный мат, что у нас аж Крис покраснел после чтения, хотя у него это имплантами не предусмотрено. Вроде посмотреть, все мирно: сидит себе красавец-блондин, улыбается как солнышко, в глазах легкий флер ебанцы, то есть, пардон, загадочность; водит резцом по снаряду, буковки такие затейливые-затейливые. А подойдешь поближе, там тебе весь половой набор отряда «Дзар» и их семей и история сношений этой ракеты с врагом. — Модель «хы-хы», какого ху-ху? — ору я. А Эрвин на меня глаза поднимает, а в них такая сладострастная мука неутоленного желания вздрочнуть в карцере. — А они так наводятся точнее. И ведь даже по башке не постучишь, чтобы мозг встряхнуть — сладкая розовая вата не встряхивается. Мало-помалу мы от него отстали, ну царапает он там себе снаряды, главное, чтобы не сдетонировал на себя все имеющееся. Зато всегда при деле, и мы знаем, где он сидит. А тут к нам на фрегат как раз решила проверка нагрянуть. Аж целый генерал, только не тот, который дядя связисточки, а другой. Весь из себя такой «к вам едет ревизор», сперва по родной базе прошелся и давай наяривать в четыре руки на пяти хуях: собаки тощие, кот мышей не ловит, морды у бойцов не по уставу, трава не крашена, склады не разворованы. Командир рассказывал, аж кислотой плевался, планшет насмерть загубил. Ну и потом генерал этот до осмотра фрегата дорвался. — А ну курс на куда-нибудь, в три едрени пизды на боевую позицию. И поплыли мы на ближайшую полувоенную точку. Сперва очень капитан рвануть хотел в самое пекло, а там тихонько генерала в челноке отстрелить на позицию врага, только потом решил, что мы ж не звери какие, конвенция там, о нормах морали на войне, запрет на оружие массового поражения нервно-оралитического действия. Так что приплыли тихонько на вялую перестрелку. Одна из точек, где мы в обед в сторону врага стрельнули, они к вечеру вспомнили про ответочку и херакнули куда-то в глубины космоса в нашем направлении. И опять расползлись. А генерал тут как раз до тех самых снарядов добрался. Глаза выпучил, как морской еж раздулся, аж китель затрещал. — Это что такое еще? «Хы-хы» наш улыбается так стеснительно и говорит человеческим голосом: — Они так попадают лучше, это я им убойную силу придаю. Примета такая. Генерал потом ему убойной силы еще минуты три придавал, словесно, правда. Эрвин на него аж смотреть начал с уважением, когда несколько новых фраз узнал. — Убрать это! Стоимость потом из жалования вычту! И тут как тревога рявкнет. Мы и про генерала забыли, рванули все на позиции. А там, мать моя, превосходящие силы противника выплывают как лебедь из камыша. Цельный дредноут, бронированный как все мы и парочка фрегатов впридачу, оружием оборудован так, что мы сразу распылились и развеялись. Встряхнулись потом, конечно. И начали с ним перестреливаться. Только у дредноута какое-то силовое поле так и вспыхивает и ракеты все поглощает как я спирт, аж причмокивает всем экипажем. — А вот мои заговоренные снаряды пробьют! — подсевает под ухо ревизору Эрвин. Ну, делать нечего, они ж хоть и украшенные, но боеспособные. Зарядили, навели, шарахнули. И тут как это силовое поле на куски посыпалось. — Вот она, сила слова! — генерал орет. А то, что мы до этого туда ракет зарядили столько, что перегрузили им это самое поле, говорить уже не стали. Генерал до того разошелся, что хуями все снаряды лично покрыл, в смысле, словес изящное кружево на ракеты навел вовремя подсунутым резцом. А пока он искусством гравировки занимался, противник тихонько кормой вперед уплыл обратно в свои туманы. У нас с ними связи нет, конечно, но вот клянусь, всем отрядом что-то слышали в эфире про «ну их», «на голову больные» и что-то там про «еще покусают, лечись потом». На том и расстались. Жалование Эрвину не убавили, благодарность нам всем вынесли (вместе с мозгом). А с тех пор и возникла традиция: на каждом мало-мальски пригодном боеприпасе или оружии тихонько выцарапывать в уголке различные обережные слова. Да обережные же, говорю, что значит «матерщина»?