Disease

***

Уилл понимает очень многое. Куда больше, чем дано людям, и больше, чем среднестатистический человек мог бы вынести, даже не мучаясь по ночам неконтролируемыми приступами кошмаров или мигрени, не чувствуя все то, что не исправишь антидепрессантами и не задавишь обезболивающим. Уилл понимает людей лучше их самих, видя подчас тайную сущность помыслов и деяний, но, несмотря на это, способен любить. Обременительнее дара не придумать: влюбляться в то, что отталкивает и влечет одновременно. Впрочем, Уилл со временем привык, как привыкал ко всему, что неприятно, но необходимо. Ко всему, что можно ненавидеть, но с чем не получится бороться. Однако, когда доктор Лектер впервые сообщает о том, что их сеансы временно прекращаются, это столь неожиданно, что бьет куда-то под дых. Ганнибал не удостаивает его разговором лицом к лицу, и все, что остается Уиллу — молча взирать на медленно гаснущий экран дисплея. Ни объяснения, ни причин. Ни-че-го. На его звонки не отвечают, ему не звонят. И это странно. На Ганнибала это не похоже. Так Уилл думает, касаясь экрана подушечками пальцев и быстро, нервно набирая сообщение. 23/12/12 06:23 p.m. «Здравствуйте, доктор Лектер». Секунды ожидания, и значок отправки сменяется на «доставлено». Уилл вздыхает, убирая мобильный во внутренний карман куртки, и, натянув пониже шерстяную шапочку, открывает дверь, выпуская на волю свою разномастную стаю. Псы реагируют моментально, вырываются наружу, изголодавшись по свободе. Лишь Уинстон не спешит за ними, а подходит к Уиллу, склонив голову, словно в ожидании. Уилл в ответ слабо треплет собаку за ушами, и на улицу они выходят вместе. Воздух свеж, пронизан морозом и бледной дымкой тумана, рассекающего лес обрывками белой ваты. Хорошо, но все же… Все же недостаточно. Уилл успокаивает себя тем, что это отголосок недавних дел, откат эмоционального перегруза. А еще немного — беспокойство. И подобное непривычно, потому что Уилл не привык навязываться другим людям. А сейчас… Что изменилось сейчас? Из приоткрытых губ срываются призрачные облачка теплого, живого пара. Он зарождается в глубине легких и умирает среди вечерней прохлады. Раз за разом, создавая мнимую видимость бесконечности. Рождение и смерть, непрерывный, замкнутый цикл, ошейник, стягивающий страхом и ожиданием горло каждого. Уилл видел смерть в разных ипостасях и не думает, что боится ее сейчас. Не своей — уж точно. Стая носится по двору, псы резвятся в снегу и хватают его пастями, фыркают, отряхиваются и снова бегут. Уиллу нравится их подвижность, энергия, которой они делятся столь легко и непринужденно. Лишь немногие люди умеют так же. Уилл старается отвлечься от собственных мыслей и неоправданного ожидания: он скатывает ладонями комки свежего, влажного снега и легко бросает их, заставляя многолапую и многохвостую гурьбу нестись вслед за снежком с заливистым лаем. Обычно это помогает расслабиться, но сегодня почему-то — нет. Уинстон рядом; пегие уши поворачиваются в сторону звука и слегка задевают брючину. Он сидит у ног Уилла и не двигается с места, словно чувствует терзающие того сомнения. Чувствует, но не может помочь ничем, кроме молчаливого присутствия. «Я рядом». Рядом… Уилла вдруг навылет прошибает озарение. Он нарочито неспешно извлекает из кармана телефон — ответа по-прежнему нет. Неудивительно. Если только он действительно прав. 23/12/12 06:54 p.m. «Я приеду к Вам». На этот раз ответное сообщение появляется незамедлительно. 23/12/12 06:54 p.m. Dr. Lecter: «Это излишне». Эти слова подстегивают смоченной в воде плетью. Уиллу больше не нужно ни о чем спрашивать. Он подзывает собак свистом, и те подчиняются, возвращаясь в теплый дом с легкой неохотой. Уилл полон решимости, он знает, что ему нужно сделать или, во всяком случае, верит, что знает. Поэтому он просто положится на то, что в нем сильнее всего. На интуицию.

***

Он стоит у дома доктора Лектера спустя час, нервно сминая в руках теплый бумажный пакет с миндальным печеньем и стаканами горячего Café cortado. Его аромат просачивается в воздух, и кажется, что даже медленно падающий снег пропитан запахом кофе. Уилл считает до десяти, глядя на монолитную дверь в чужой дом, и после упирается в нее ладонью, намереваясь постучать, но та отворяется сама. У мужчины внутри что-то неприятно щелкает. Открытая дверь — дурной знак. А открытая дверь в дом крайне педантичного и внимательного к деталям человека — недопустимо. Неправдоподобно. Прихожая встречает Уилла прохладой и враждебной темнотой, в которой инстинктивно хочется двигаться тише и медленней. Воздух тяжелый, давящий. Уилл напрягается, быстро сглатывает горчащую слюну, рефлекторно касаясь корпуса оружия. После недавних событий его ношение стало в некотором роде зависимостью. Не столько ради безопасности, сколько ради напоминания. Memento mori. Уилл делает несколько шагов вперед; сердце в груди бьется так быстро, что оглушает и, чудится, выдает присутствие с головой. Исчезает все, кроме готовности напасть, если потребуется. Подумать только, еще недавно это казалось ему таким чуждым… А сейчас — разве не кажется? Ответить самому себе он не успевает, так как резко вспыхивает свет, дезориентируя. — Уилл? Обычно мягко-нейтральный баритон обжигает своим холодом, и, подняв взгляд щурящихся серо-зеленых глаз, Уилла встречает не менее ледяной взор орехово-карих. Желание оправдаться возникает моментально, но он спешно гасит его. Хотя объясниться все же придется. — Я… — Тебе не стоило приезжать. — Я знаю, — голос на удивление спокоен, тогда как сердце пропускает удар за ударом, но Уилл лишь упрямо сжимает челюсти. Он не уйдет, даже если доктор Лектер будет настаивать на этом. Не сегодня. Ганнибал выглядит ужасно. Тени, пролегшие под его глазами, кажутся совсем черными. Волосы, обычно тщательно уложенные, небрежно растрепаны, вместо костюма — свитер и мягкие брюки. Врач держится отстраненно, но Уилл слишком хорошо знает, как выглядят люди, когда им больно. Изнуренный борьбой с болезнью, Ганнибал кажется столь изможденным, что Уиллу безотчетно и неоправданно сильно хочется коснуться его лица и стереть эту жуткую бледность. С минуту они смотрят друг на друга. Просто смотрят. На Уилла разом обрушивается все: беспокойство, вина — за то, что не понял раньше, — к которой примешивается горьковатая тревога. Лектер принял ответственность за него без сомнений. Так почему должен сомневаться Уилл? Ганнибал хочет что-то сказать, приоткрывает побледневшие губы, но Уилл прерывает непроизнесенную фразу. Резко и грубо. — Я не уйду. Даже если ты попросишь. — Не попрошу, — спокойно произносит в ответ Лектер и поворачивается спиной к Уиллу, держась ближе к стене, хоть и не касаясь ее. Ганнибал не из тех людей, которые позволяют другим увидеть свою слабость. — Пойдем наверх, — добавляет он. Уилл кивает в ответ. Оставив пакет на столике, разматывает шарф и снимает чуть влажную от растаявшего снега куртку. Все это время Ганнибал наблюдает за ним, не произнося ни слова. Кажется, между ними напряжение. Есть или нет? Уилл чувствует, словно по коже пробегают разряды тока. Он не знает, что еще сказать, и потому просто идет вслед за доктором, осторожно ступая по темному дереву ступеней. Его жжет желание помочь, но он не имеет ни малейшего представления о том, как это сделать. Эмпатия отказывает в самый нужный момент, будто натыкаясь на непроницаемое стекло. А через полчаса доктору становится хуже. Взгляд карих глаз застилает мутная пелена. Вдохи и выдохи отделяют «тяжелей» от «легче», дробя терпение обоих на такты; Уилл считает пульс, дотрагивается до пышущего жаром лба, надеясь принести хоть каплю облегчения прохладой своих рук, но этого слишком мало. Он хочет унять неподвластную ему боль, но беспомощен, словно ребенок у постели больного родителя. Его колотит от волнения и страха. Уилла зло жжет стыд, когда Ганнибал устало открывает глаза. В их взгляде изнеможение, но куда больше опеки и легкого укора. Он, наконец, говорит: его голос низок, сипл, а мягкости в нем столько, что внутри Уилла что-то перемыкает. — Все хорошо, Уилл. Тебе нет нужды так волноваться. — Знаю, — Уилл отвечает на выдохе, шепотом. «Знаю, но не чувствую» — остается недосказанным. Фраза провисает в воздухе, очевидная обоим. — Ты ничего мне не должен, — произносит Лектер. — И все еще можешь уйти. — Я знаю, — повторяет Уилл сказанное. — Знаю, но не хочу. Он крепче сжимает ладонь доктора в своих руках и утыкается в нее лбом, прикрывая на мгновенье глаза. Упрямый, решительный. Сломленный, но все еще открытый. Бесподобный. Уилл не замечает жадной, опасной улыбки психиатра. Но это уже не имеет значения. Он послушно приносит воду и под чутким руководством находит таблетки, когда доктор Лектер уже не способен встать с постели. Все остальное время они рядом, и мир вновь обретает краски и запах, осязание в прикосновениях. Все остальное становится неважным, а разум отсекает лишнее. Дыхание обоих частое, быстрое. Вдох-выдох-вдох-выдох-выдох-вдох. Уилл будто принимает на себя часть болезни, забирает ее черноту. Он уверен, что скоро станет легче.

***

Уже давно за полночь, и Уилл едва ли чувствует, как бережно и мягко ладонь Ганнибала опускается на его затылок, оглаживает пряди, привлекает к себе. Уилл не сопротивляется: усталость сделала тело податливым и мягким, покорным чужой воле. Ганнибал прищуривается, переворачиваясь набок — теперь лоб Уилла упирается в его плечо, а непослушные кудри щекочут переносицу. Он невесомо касается ладонью груди, спрятанной за мятой клетчатой рубашкой, аккурат над сердцем, и думает о том, что сети давно расставлены, но кто попадется в них первым — по-прежнему остается неясным. Результат уже превосходит ожидания, брошенные семена дают верные всходы, но сладость или горечь плода все еще за гранью знания. Как незначительны усилия — как поразителен итог. Трепет внутри — шептать ему самого себя, выводить вереницею слов единственно верный образ действия и мысли. Уилл ли не сможет понять, что иначе было нельзя? Когда придет время, разумеется, ведь спешка в столь деликатном деле излишня. Ганнибал неприязненно морщится, когда покрывало задевает его живот там, где под тканью свитера и слоями стерильной марли скрыт тонкий, почти изящный порез. Уилл Грэм едва ли узнает, что послужил его появлению косвенной, но все же весомой причиной, став главной жизненной ошибкой одного недальновидного убийцы. Однажды Ганнибал сможет ответить тем же — оставить на безупречно-ломком теле свою печать, свою метку. Оставить память — незаживающую, вечную, до самой смерти. Но это еще далеко, а пока… — Я изменю тебя. Ганнибал уверен в том, что, разбив фарфоровую чашечку, сможет собрать ее заново, собрать искусно — та и не поймет, что когда-то была разбита. Он засыпает с этими мыслями, слушая убаюкивающе-тихое дыхание Уилла, и чувствует легкое сожаление о том, что профайлеру, возможно, придется на время забыть этот день. Лишние вопросы — лишнее знание. А умножающий знания пожнет лишь скорбь.