Нас соединила не кровь

      Холод, окутывающий тело уже так долго, не сходил ни на секунду.       У обоих.

***

      Вверху поднимался шум, но здесь, в просторной и пустой комнате, было тихо. Только писк каких-то приборов, иногда бульканье странной мутной жидкости в колбах и треск электричества. И часы. Часы, чей мерный тик разбавлял гудящую тишину. Наверное, только благодарю этому тиканью Джун и не сошла с ума. Приходя в сознание, она отсчитывала секунды, минуты и часы, после снова падая в обморок. Сколько прошло времени, никто не знал. Больше месяца, даже нескольких, точно. А, может, и больше года. Харада понятия не имела, на сколько она отключалась.       Хуже этого было осознание того, что она больше не владеет своим телом. Ни в каком смысле. Воздух поступал через кислородную маску, руки были накрепко связаны и разведены в стороны. И каждое пробуждение больно жгло новый шрам. Постепенно они сходили на нет. Во всяком случае, так казалось девушке, ибо они больше не болели. Кроме одного. Спина буквально ломалась от пульсирующей боли, затекала от вечной скованности и неумолимо ныла, что хотелось кричать.       А еще Джун не помнила, чтобы ела хоть что-то после произошедшего. Впрочем, возможно, ее и кормили, пока она была не в себе.       Вообще Джун в принципе мало что помнила. С трудом вспоминала собственное имя, цеплялась за близких и знакомых, чьи лица уже порядком стерлись из памяти, о каких-то жизненных ситуациях не было почти никаких воспоминаний.       Именно в таких ужасных моментах, когда захлестывало отчаянье, Харада вспоминала… маму. Как ей ее не хватало, даже несмотря на то, что та умерла в глубоком детстве девушки. И так хотелось обвинить хоть кого-то. «Гулей!» — где-то пробивалось в задворках разума. Но Джун мысленно мотала головой, вспоминая Аято. Ее Аято, который пусть и был из тех кровожадных убийц, которых она так боялась, но который защищал ее, был с ней. Смятение, набиравшее обороты с каждым днем их отношений, теперь было таким глупым. Да, где-то внутри она все еще разрывалась между здравым смыслом и сердцем, но теперь это было не важно.       Разве он станет искать ее?       Разве он любит ее?       Хотелось верить, что да, но…       Джун знала, — а точнее ненароком услышала во время первого пробуждения, — что за ней зачистили все. Близких, документы, место жительства, само существование. Она перестала быть как обыкновенная школьница Токио, она стала лишь каким-то научным образцом в какой-то научной лаборатории. Наверняка незаконной или скрытой научной лаборатории.       Очередной взрыв раздался несколькими этажами выше, от чего пошатнулся уровень воды в ее чертовой колбе. Колбе, в которой ее держали, будто рептилию или какую-то экспериментальную страшную химеру.       Харада понятия не имела, как выглядит.       Снова взрыв, — но уже в разы ближе, — а после голоса. Неразборчивые, приглушенные слоем воды и явно в смятении.       Девушка знала, что сейчас не выражает ни одной эмоции снаружи, но внутри хотелось крикнуть, разбить стекло и выбраться наружу.       Резко стало нечем дышать, а уши заложило. Стало звонко и громко, а звучавшие голоса тут же слились в чей-то один. Тросы, сковывающие руки, расцепились, отпуская податливое тело, которое поцарапалось об осколки разбитой колбы и выплыло прямо на холодный пол.       — Джун… — послышалось издалека, и девушка почувствовала, как ее сжали в объятьях и пытались привести в чувства.       Она была слабой, не хватало сил даже глаза открыть. Потому Харада несмело, еле находя силы, подняла одну руку и невесомо коснулась чьей-то теплой щеки.       — Аято… — голос был сиплым, тихим и слабым, а холод стал еще больше пробирать мокрое девичье тело.       — Да. Да, это я. Какого черта вообще? — парень явно был в шоке. Два месяца он ее упорно искал, но везде натыкался на чертовы стены и тупики. После ему стало казаться, что это все огромный сон, который закончился, а он еще пытается жить в мире иллюзии. И тем не менее прислушивался к каждой зацепке, которая в итоге тоже была ничем.       Джун чуть пошатнулась, аккуратно облокачиваясь на Киришиму, и выдохнула.       Волосы, заметно потемневшие, липли к телу до самого колена, а челка теперь спадала длинными прядями на лицо, которые Аято осторожно убрал.       — За каким чертом тебя занесло в лабораторию Кано… — не зная, как выразить свои эмоции, перешел на грубость парень. Его черта, которой Харада слабо улыбнулась.       — Сколько… — только и смогла сказать она.       — Почти один чертов год, бестолочь! — огрызнулся гуль, совсем не будучи злым.       Аято аккуратно накинул на холодные плечи свою длинную куртку и крепче сжал девушку.       — Можешь открыть глаза? — странно тихо спросил он, будто боясь услышать ответ.       Джун аккуратно раскрыла глаза, которые немного щипало от воды, и глянула в родные синие глаза напротив. А Аято казалось, что его снесет волной страха.       На него смотрели глаза его любимой и родной Джун — один ярко-бирюзовый, а второй алый с черным ободом. Только тогда он заметил множественные шрамы по всему ее телу.       — Я вытащу тебя отсюда. Обещаю.

***

      Джун тихо поднялась с постели и подошла к зеркалу, разворачиваясь спиной и перебрасывая недлинную косу через плечо, тут же находя глазами шрам посередине хребта.       — Все еще непривычно? — с усмешкой спрашивает Аято, стоя в проходе.       — К такому можно привыкнуть? — легко улыбаясь, отвечает вопросом на вопрос Джун.       — Это почти оскорбительно, — парень ни капли не обижен. Он медленно подходит и обнимает девушку, глядя ей в глаза через зеркальное отражение.       — Можно сходить сегодня на могилу папы? — по привычке спрашивает Харада, грустнея.       — Да, ближе к вечеру. Обязательно сходим, — Аято посмотрел на часы, отсчитывая в уме несколько часов вперед.       Прошло два года, а жить стало так сложно. Прятки, двойственность ощущений и страх погони. Это все нахлынуло так неожиданно. Девушка только и удивлялась, как Аято ее еще терпит.       Он ведь был ее единственной ниточкой, ведущей во внешний мир.       — Не бросай меня, — крепче сжимая парня в объятьях, прошептала Джун.       — Не говори глупостей, — также тихо ответил Аято. — Никогда.