Принимаю

Когда Теодор Шмидт был ещё просто Тео Шмидтом, юношей, только-только ступившим на путь служения церкви, его духовный наставник, уже опытный священник, сказал: «Мой тебе совет, сынок, не слушай людей на исповеди.» — «Как? — изумился Тео. — Ведь в этом-то всё дело — чтобы священник слушал...» — «Так-то оно так, — он невесело усмехнулся, и могучие плечи его обмякли, сделавшись похожими на тряпичные. — Но пойми, ты будешь слушать, отпускать грехи, но ты ничего не сможешь сделать, чтобы помочь. Ничего, понимаешь?.. Это не в твоей компетенции. Поэтому, ей-ей, лучше тебе взять в исповедальню плеер или ещё что-нибудь.» Тогда Тео посчитал это богохульством. Они даже поругались. Вернее, ругался Тео, духовный наставник грустно усмехался и вскидывал вверх раскрытые ладони, мол, всё, всё, я тебя понял, всё, прекрати. Потом Тео устыдился своего поведения, недостойного не только священника, но и просто почтительного юноши, и искренне извинился, но правоту священника так и не признал. А зря. Теодор Шмидт просыпается ранним утром и долго трёт лицо, сгоняя сонное оцепенение. Лениво собирает себя с кровати, на ходу треплет по большой голове лабрадора — старина Вик уже не будит его звонким скулежом, теперь его самого приходится тащить на прогулку, а тот едва переставляет лапы, и в глазах его светится снисхождение: так уж и быть, хозяин, если тебе так сильно этого хочется... Теодор беззлобно дёргает пса за ухо: а ну, не ворчи, приятель, сам знаешь, что тебе это надо! На улице свежо и колко, ели украшены инеем, похорошели, красавицы. Теодор на ходу проводит по хвое рукой в тёплой перчатке и улыбается. Он любит зиму больше всех других времён года, к тому же, приближается Рождество... надо же, ему уже пятьдесят пять лет, а до сих пор старается сделать из каждого нового Рождества маленький праздник. Хорошее настроение держится до конца прогулки. За завтраком Тео берёт газету, просматривает заголовки, и оно делается куда хуже. Следом за известиями о катастрофах и убийствах приходят мысли о работе. Что за ирония! Церковь, Бог, покой и умиротворение, а он вспоминает обо всём этом, читая про очередного сошедшего с ума подростка, натворившего немало бед! Когда в этой жизни он повернул в неправильную сторону?.. Иногда ему кажется — в тот момент, когда объявил, что желает быть священником. Теодор встряхивается всем телом, снова треплет по ушам собаку и одевается, быстро, словно боясь передумать. Едет в церковь на стареньком, но надёжном форде. Долго сидит в машине перед церковью, хмуро глядя прямо перед собой. Снова встряхивается и размашистым шагом идёт туда. Снег хрустит под ногами, но больше этот звук не доставляет радости, блеск инея на елях режет натруженные глаза. В исповедальне душно и тесно. Теодор расправляет складки своей сутаны и глубоко вздыхает. У него осталось несколько минут, прежде чем запульсирует поток посетителей. Дверца исповедальни с другой стороны открывается. Теодор замирает, стараясь не издавать ни звука. Иногда он говорит себе, что всё, в конце концов, не так уж и плохо. Истории жизненных трагедий он слышит очень редко, прошли времена, когда люди говорили о вещах, по-настоящему их волнующих, со своими духовниками. Нынче о личном говорят с друзьями за кружкой пива, а духовникам остаётся быстрая скороговорка бытовых грешков, которые никто за грешки не считает. — Святой отец, я предавался лени, унынию и зависти... святой отец, я не соблюдаю пост, святой отец, я изменяю своей жене... святой отец... Теодору противно. Он мало общается с людьми вне этих тесных стен. У него нет жены, нет друзей. В молодости они были, но со временем все обзавелись семьями, дети и жёны стали важнее одинокого друга, а с завзятыми холостяками, до старости мотающимися по концертам и бездорожью, он не хочет общаться сам. Может, поэтому люди кажутся ему порой настолько отвратительными. В его уши течёт непрекращающийся поток грехов. Мелких, но оттого ещё более пакостных. «Лучше бы это было убийство, — иногда думает Теодор и тут же поспешно крестится, искренне прося прощения за своё богохульство, — из-за которого искренне раскаиваются, чем вся эта липкая гадость.» Спустя пять-шесть посетителей Теодору хочется забраться в душ и скоблить себя жёсткой мочалкой до зуда и покраснения. Глубоко вздохнув, он выбирается из исповедальни и разминает затёкшую спину, долго трёт виски и лицо, снова сгоняя оцепенение — он закован в него, как в броню, против человеческой гадости. «Грешно так думать, — проносится в голове, — ты священник... кому, как не тебе, любить их всех. Этих... неверных мужей, завистников и лентяев... — весь вздрагивает и сердито встряхивает головой. — Они рассказали тебе об этом! Значит, ещё не так всё плохо! Они — обычные люди, все чему-то завидуют! И я тоже! Никто из них не виноват, что у тебя таких — по десяток на дню! А ну, успокоился и пошёл курить!» Морозный воздух выбивает из головы ненужные мысли, наполняя её натужным облегчением. Теодор смотрит на посеревший от грязи снег и пытается представить, что это благородное чернёное серебро. — Что, устал? — спрашивает коллега, усмехаясь в рыжую бороду. — Держись, приятель. До вечера ещё топать и топать. Теодор сдерживается, чтобы не огрызнуться, и жадно затягивается. Потом ещё, ещё... дым заполняет лёгкие, и облегчение перестаёт быть натужным. Хорошо. Обратно в церковь возвращается решительным, размашистым шагом, словно на битву. Зажмуривается на миг — и ныряет обратно в духоту исповедальни. Отвращение и липкая гадость — это ещё пол-беды. Скоро начнётся настоящее испытание. — Здравствуйте, святой отец, — по юному ломкому девичьему голоску Теодор чувствует, что посетительница улыбается. — Извините, что снова пришла... — Тебе не нужно извиняться, дочь моя, — мягко ответил священник. — Рассказывай, что случилось?.. Она рассказывает. Эта девочка... Дакота... она пришла к нему впервые, когда ей было семь лет. Теодор помнил, как она болтала ножками (слышался стук пяточек о скамеечку) и наивно спрашивала: «А о чём я должна рассказать, святой отец? Кстати, а почему вы святой?». Он тихо засмеялся и склонился ниже к затянутому тканью окошку. Он должен был ответить: расскажи о своих грехах, но, ради бога, какие грехи могут быть у семилетнего ребёнка?.. Он сказал: «Расскажи о себе, хорошо?». И звонким ручейком полилась детская речь, наивный и радостный лепет. Она любила раскраски и играть с разноцветными камешками... не любила — когда мама заплетала ей косу, она делала это больно, драла волосы, затягивала так туго, что болели виски. А ещё она била её за то, что она играла с мальчиками полотенцем... заслушавшись детским голоском, Теодор даже не сразу сообразил, что она сказала, а сообразив — вздрогнул и резко подался вперёд. Дакота была дочерью благополучной молодой вдовы, миссис Роуз. Ничем не примечательная женщина, тихая, религиозная... только Теодор знал, что она творит со своей дочерью. Морит голодом и бьёт, запирает в кладовке, где противно пахнет прибитой пылью, на целые сутки, и заставляет молиться. Называет продажной женщиной за то, что девочка пару минут поговорила с одноклассником после уроков... Теодор кривится от бессилия и закрывает лицо рукой. Он не в силах что-нибудь сделать. Он пытался! Боже мой, он даже думал о том, чтобы оформить опекунство над девочкой! Но миссис Роуз — абсолютно благополучная горожанка. И своего ребёнка она бьёт так, чтобы не оставлять следов... признаться, однажды Теодор даже спросил Дакоту: не выдумывает ли она ничего от скуки? — и девочка разрыдалась прямо там, в исповедальне, так горько, что священнику хотелось сломать разделяющую их решётку и заключить её в объятия, утешая и сотню раз извиняясь. «Даже Вы мне не верите, — рыдая, повторяла девочка. — Даже Вы.» Он искренне попросил прощения, но она не приходила к нему четыре воскресенья, он уже начал думать, что мать забила её до смерти, но затем Дакота пришла снова, притихшая и разбитая. Теодор давно уже не чувствовал такого облегчения. Девочка росла на его глазах. Из наивного ребёнка — в ершистого подростка. Он слышал, как менялись её интонации: радостная и звонкая — печальная — раздосадованная — полная боли — озлобленная и горькая — решительная... — Я уеду от неё, святой отец, — шептала ему Дакота сейчас, — клянусь, я уеду, у меня есть деньги, Пол приютит меня на время... я не хочу жить с этой религиозной психопаткой! ...извините. — Ничего страшного, дитя моё. «Я буду по тебе скучать...» Ну что за глупости! Скучать по тихому девичьему голосу за окошком! Они даже ни разу не говорили лицом к лицу, он лишь несколько раз видел её издали. Хотел следить за домом, чтобы удостовериться, что с ней всё хорошо, хотел даже наладить контакт с миссис Роуз — не решился, подумал, что это выглядело бы слишком подозрительно. Да и потом — кто он для неё? Всего лишь священник, голос за стенкой, говорящий избитые фразы. — Господь отпустит тебе твои грехи. Во имя Отца, Сына и Святого Духа. Аминь. «Удачи тебе, моя девочка.» Дакота выходит из исповедальни, и на сердце у священника делается ещё тяжелее. Следующий посетитель — как контраст с его девочкой. У него грубый голос, и от него пахнет дорогим парфюмом. Лучше бы пахло алкоголем, потом, чем угодно — отвратительным и ужасным, но не вкусными духами! Чёртов ублюдок, ещё и парфюм у него той марки, которая ему, Теодору, нравится! Когда эта скотина пришла к нему в первый раз, Теодор сразу же прекратил пользоваться этим одеколоном. Выбросил его в мусоропровод и долго слушал затихающий звон стекла. — Она сегодня снова надела эти красные чулки, святой отец! Я же знаю, что она надевает их, чтобы меня позлить. «Конечно. Всё вокруг происходит исключительно ради тебя», — мрачно думает Теодор и сжимает кулаки до боли в костяшках. — Не слушалась. Опять. Говорила с кем-то по телефону... с подружкой, как же... поверил. С любовником! Я её ударил. Заслужила. Ещё к стене отлетела так, знаете, картинно, будто социальных рекламок насмотрелась против насилия в семье. Да какое там у нас, нахрен, насилие?! Она не слушается — я наказываю. Имею право. Ведь даже в Библии говорится... Теодору делается тошно. Даже Библию, даже религию, то, в чём он всегда находил утешение и покой, этот человек обернул себе на пользу. Вывернул всё наизнанку, саму идею христианской любви испоганил — и, главное, говорит так гладко, не прикопаешься! Да и есть ли смысл?.. Сколько ни говори о сострадании и прощении, о том, что это, в конце концов, негуманно — всё будет как об стенку горох. Не сотрясай понапрасну воздух. Молчи. Теодор глубоко вздыхает, задавливая тягостный гнев. Ему хочется просто избить этого человека. Богоугодное дело сделает, честное слово. Ему хочется найти эту несчастную женщину и заявить в полицию, но это будет разглашением тайны исповеди. Даже убийца может сказать на исповеди о своём деянии, и священник не должен ни судить его, ни заявить в полицию. Не должен. Не должен! Теодор закрывает глаза и видит в темноте век бледное женское лицо с тоской в огромных глазах. У неё разбита скула и губа, и струйка крови течёт по подбородку. Она беззвучно шепчет молитву и тянет к нему руки. Помогите, помогите, святой отец. Умоляю, помогите. Остановите его... Теодор не выдерживает и открывает рот. Каждое воскресенье он говорит этому человеку одно и то же. Что так нельзя, что он жесток, что это грех... и по молчанию его и по коротким насмешливым фразам понимает: без толку. И внезапная мысль пронзает холодным ужасом: «Из-за меня он может разозлиться... и сорвать злость на ней» — и священник останавливается. — Отпускаю тебе грехи, сын мой... во имя Отца, Сына и Святого Духа... аминь. Тяжело откидывается назад и закрывает лицо руками, снова и снова трёт, на этот раз — в попытках стряхнуть с себя частички парфюма этого человека, само ощущение его присутствия. Господи, почему на свете так много ужасных людей? Почему, господи?.. Сутана кажется тяжёлой, словно воинский доспех. Теодору хочется скинуть её с себя. Надеть простую серую футболку и пойти домой. Прямо сейчас. Дверца исповедальни в очередной раз захлопывается, и Теодор сдерживается, чтобы не хлопнуть себя по лбу. Кабинку заполняет знакомый сладкий аромат женских духов. Пришла, «искусительница». Теодор общался с другими священниками. Почти каждый мог рассказать похожую историю. К кому-то приходил подросток из благополучной семьи и рассказывал, как его бьют и унижают, кому-то девочки говорили об изнасиловании, кому-то просто пороли всякую бессвязную ересь, обдавая острым алкогольным амбре. А к нему приходила она — «искусительница». Надо сказать, поначалу это действительно работало. Его бросало в жар, бурлило внутри не выплеснутое, невысказанное и не сделанное. Но затем всё это постепенно утихало, и хрипловатый голос, наполняющий кабинку, начинал раздражать, а после сделался привычным и вовсе перестал вызывать какие-либо эмоции, только усталое скучливое раздражение. Дослушать, незаметно показывая пальцами открывающийся и закрывающийся рот, отбарабанить привычную формулу отпущения грехов... всё, уходи уже, суккуб недоделанный. А за окном тем временем — сказка. Потемнело небо, густо-синим бархатом надвинулось на город, словно заботливые руки обернули его в мягкую ткань и стали баюкать в тихой ночной колыбели. Заблестели на фонарных столбах новогодние фонарики, из магазинов послышались рождественские мелодии... Теодор улыбнулся, глядя на сказку сквозь толстое стекло, и с облегчением накинул на плечи простую кожаную куртку. Домой. Наконец-то домой. Что за горькая ирония?.. Именно в церкви он видит столько человеческой мерзости, гнусности, наконец, человеческой тоски, что у самого предательски ноет сердце. Лучше бы и впрямь слушал плеер в исповедальне, ей-богу. Так нет — до сих пор, спустя столько лет, слушает, сочувствует и пытается понять... Встряхнись, Теодор! Город сверкает сотней рождественских огней, из магнитолы звонко раздается «Jengell bells», и с каждым километром от церкви ему делается всё легче. Люди... люди разные. И кому-то нужно принимать всё это в свои уши и в своё сердце, хранить там в тяжёлом ящике Пандоры, каким бы неподъёмным он порой ни казался. Каждый день Теодору казалось, что он не поднимет его сегодня, сломается, свалится с сердечным приступом, решится снять с себя сан — и каждый день он успокаивался и говорил себе, что непростительно эмоционален. Он — священник, и это — его судьба, судьба с горьким привкусом ладана. Какое-то мгновение тяжесть чужих откровений, чужой мерзости и собственного бессилия кажется ему невыносимым, но затем... Глубокий-глубокий вдох. Рождественские огоньки, зажигающие искры в уставших глазах священника. Маленькая девочка, идущая за руку с мамой. Снежинки в светлых волосах молодой женщины, разрумянившиеся детские щёчки. Двое молодых людей, по виду — студенты, кружащиеся в нежном танце под сияющим фонарём. Проезжая мимо, конечно, не заметить наверняка, но Теодору хочется верить, что в их глазах — ласкающее пламя влюблённости. Тихая песня, ласкающая слух, измученный сотней человеческих голосов, и ощущение, будто что-то внутри обмякает и, наконец, расслабляется, и теперь Теодор, улыбаясь, может сказать самому себе заветное слово любой исповеди: «Отпускаю». И принимаю. В очередной раз.