Вынужденные вспоминать

Дом Воспоминаний вместо устаревшего опиумного морока кидает в объятия сгинувшего любовника. В этом месте давно не видели боли, все приходят сюда, чтобы забыться в счастливейших моментах своей жизни. Лечь, закрыть глаза и большего от тебя не требуется, только найди крышек, чтобы купить побольше времени. Единственное, ради чего стоит возвращаться в грязную реальность, пропахшую запахом выстрелов и мертвечины, что готовят бродяги в котле над костром. Дальше только хуже. Мало кто приходит сюда, чтобы окунуться из одного кошмара в другой, где всё, что имеешь рушится за пару минут, ведь даже время тут мираж. Кто будет готов разделить такие эмоции? Но порой другого выбора просто нет и приходится погружаться в чужую жизнь, как не потушенный окурок в солёную грязь. Я единственный, кого не обманет та сдержанность, с которой она ходит теперь, ведь я видел всё, чувствовал всё, что и она. Сначала снисхождение. Наблюдать как из уткнувшегося взглядом в кровать ребёнка, который притворяется, что не слышит кричащего из соседней комнаты отца, растёт человек, который так же обжёгся о жизнь, потерял всех кого любит, посредством своих ошибок или нет, неважно. Снисхождение. Да, его сердце бьётся, чувствует страдание, тлеет от собственных ошибок, но всё же... Он на пути становления тем, кем явился перед ней, кем умер перед ней. И что-то ёкает в её сердце в каждом последующем эпизоде. Он заслужил. Он не остановился и окунулся во тьму целиком, затащив меня с собой. Пережить заново весь крах. Плач ребёнка. Выстрел в мужа. Красные капли застывают в воздухе. Тщетные попытки выбраться из стеклянной тюрьмы. И всё это со стороны. Она подходит сама к себе, насмехается над собственной беззащитностью, но на деле в его душе тогда была пустота. Безразличие. Такое, что прокалывает насквозь. Запасной вариант? Какой к чёрту... Она ненавидит Келлога всем своим естеством, хочет убить его, но потом вспоминает, что уже сделала это. Я тоже сжимаю губы в тонкую полоску и вдалбливаю себе, что с этим покончено. Мы уходим. Она делится, что я говорил его голосом и я удивляюсь как до сих пор жив. С теми эмоциями, что бурлили в ней, кажется, что пристрелить его отголосок, который прозвучал во мне было бы в таком состоянии хорошей идеей. Но мы продолжаем идти. Она заходит к бедняге Кенту, которому мы имели честь спасти задницу, проведать его. Он до сих пор в депрессии от этого мира, до того, что в комнате стоит своя персональная капсула. И вряд ли когда-нибудь выкарабкается, если будет продолжать в том же духе. Я покосился на её острый профиль, словно она вся из граней, такая высушенная от жизни и недоедания, бледная из-за предпочтения к ночи, и подумал о прекрасном стечении обстоятельств. После того, что она пережила в капсуле вряд ли ей захочется ещё раз в неё залезть. Процент стать как Кент минимален. Покидая Добрососедство, она предложила зайти в одно место, которое якобы приглядела для поселения, но я-то знаю, что ей просто захотелось перемазаться в чужой крови. Обычно она так не бросается на врагов, если только они сами не напросились, но сегодня особый случай. Медленно киваю и весь путь иду позади, наблюдая как окурки, разрушенными мечтами летят на встречу искорёженному асфальту один за другим.