Большая дымящаяся куча драбблов - Fallout

      Мудрость Старого мира гласит, что раны победителей зарастают быстрее. Может, это и так. Некоторые раны оставляют уродливые шрамы. Некоторые не заживают совсем и могут стоить стороне-триумфатору её собственного дыхания. Такой раной была бы, например, смерть Цезаря накануне битвы за дамбу. Вульпес отметает эту мысль с содроганием. Иронично всё же, что спасение пришло со стороны Последователя Апокалипсиса. Курьер умеет быть жёстким, если хочет. Умел быть.       Отчёты о потерях вполне однозначно гласили: погиб во время диверсии, подстреленный снайпером НКР. Ублюдочному красному берету наверняка медаль за ценный фраг выдадут, да не одну, а целых девять, за каждую из жизней. Цезарь расстроится, может. А у Вульпеса Инкульты просто не укладывается в голове, как вообще подобное произошло.       Он неслышно заходит в большой шатёр, проходит меж рядов тяжело раненых и убитых, а те, кто пришёл обработать тела или почтить память погибших товарищей – расступаются сами и опускают глаза. Вульпес не хочет, чтобы трагедию воспринимали как его личную, но шила в мешке не утаишь.       Хорошо хоть тело героя оставили за ширмой. Там же – немногие личные вещи, взятые им на сражение: сумка с медикаментами и боеприпасами, одежда, ракетница, ещё почему-то дырявая ядерная батарея (уже в пакете) и книжка в рыжей обложке. Её Вульпес берёт в руки и проводит ногтем по верхнему правому уголку. Некоторые страницы загнуты как раз с него – плебейский способ отмечать понравившиеся моменты, но в Пустоши, очевидно, нет времени искать закладки. Даже если речь идёт о Священном писании. Вульпес не думал, что Курьер может быть религиозным – или даже верующим. Он тянет за один из уголков.       «При реках Вавилона, там сидели мы и плакали, когда вспоминали о Сионе...»       Какая-то бумажка падает от неловкого движения, Вульпес поднимает её, разворачивает.       «Я люблю тебя», – гласит текст на ней. Это медвежья привычка, писать записки и носить их с собой, как эпитафию, но прижизненно. Инкульта читал некоторые, когда ему были ещё любопытны жизни отдельных особей. Как правило, в таких посланиях полно условностей. Типа, «если ты читаешь это, то я уже мёртв», и обязательно – имя, статус, ещё какая ерунда про отцовское наследство. Курьерская записка очень честная. Секунду Вульпес сомневается, что парень – автор, а не адресат, и почему-то ощущает ревность, хотя теперь-то она совсем не к месту. Вздыхает, складывает всё как было и подходит к покрывалу, под которым, стало быть, находится тело. Загорелая рука на фоне ткани кажется жёлтой, будто сделанной из воска. Ни секунды не колеблясь, Вульпес приподнимает край покрывала там, где должна быть голова.       Рука, которая должна была быть мёртвой, дёргается. Вместе с ней дёргается и доблестный фрументарий.       – У-у-у-у, немного некромантики и ловкости рук – и вот ваш герой как новенький, – вкрадчиво шепчет кто-то сбоку. Вульпес, не раздумывая, разворачивается всем корпусом и отвешивает доброжелателю крепкий удар с правой. Аркейд Геннон, закономерно получив по лицу, тихо чертыхается и отходит подальше от ошалевшего лиса.       Это не укладывается в голове, но Курьер жив. Хоть и потрёпан, обрит наполовину, с несколькими свежими швами на голове, но всё ещё дышит, а пульс всё ещё есть.       – Как? – взяв себя в руки, привычным тихим тоном спрашивает Инкульта.       Некогда Последователь, а ныне раб Легиона, неопределённо машет куда-то в сторону личных вещей того, кто считался покойником.       – Не понимаю, – признаётся Инкульта.       – Ох, – обречённо вздыхает Аркейд и поднимает пакет с батареей. – Возможно, для тебя – для Вас – будет новостью, но парень работает на батарейках. Я понимаю. Я тоже не знал.       – Бред какой-то, – говорит Вульпес, берёт стул и садится на него задом наперёд. – И ты его спас. Несмотря на то, что он сделал с твоей жизнью.       – У меня было разрешение Цезаря и научный интерес. Опять же повторю, понятия не имел, с чем придётся иметь дело. Оказалось не сложнее, чем плазменный пистолет перезарядить. Ну а то, что я кончу здесь – моя вина, моя карма, в конце концов, не его. Думал, фраза «всегда будем вместе» в конечном счёте приобретёт более радужное значение, да вот, не сложилось.       – Ты сам не веришь в то, что говоришь.       – Может... быть, – неуверенно соглашается Аркейд. – Как и ты.       – Ты всё ещё нужен тут?       – Судя по Вашему тону – нет.       – Тогда не задерживайся. Если Цезарь ещё не в курсе, что ты тут наковырял – сообщи ему.       Личный раб государя уходит без лишних слов, а Вульпес остаётся и наблюдает. Когда солнце сменяет на небе луну, и в щели палатки начинают пробиваться его лучи, фрументарий собирается с мыслями и подходит к телу, берёт за подбородок и осторожно целует растрескавшиеся губы:       – Просыпайся, – просит.       Но Курьер просыпаться не думает. Тогда Вульпес протирает слипающиеся глаза, задумчиво кивает ему и уходит.