Большая дымящаяся куча драбблов - Fallout

      – Я думаю, у Цезаря должен быть веский повод для того, чтобы вырывать меня с учений, – осипшим голосом говорит Вортекс, как только находит Вульпеса в лагере. Сам факт, что фрументарий шатается по округе, а не смотрит в рот Цезарю, как он делает обычно, бывший Курьер находит весьма занимательным.       – Это ваши личные дела. Я не вникал, – отвечает этот хитрый лис. Вортекс почти на девяносто пять процентов уверен, что он лжёт, но обилие чужих ушей не позволяет выяснить наверняка, поэтому ограничивается тем, что просто заглядывает Вульпесу глаза и долго-долго смотрит. С Инкультой все эти шаблонные штуки «отвёл взгляд – лжёт», как правило, не работают: он настолько закостенел в этом плане, что скорее честного человека заставит усомниться в своих убеждениях, нежели позволит себя поймать на вранье. Это делает игру в гляделки с Вульпесом практически безвыигрышной лотереей – удерживаться от моргания он тоже может чрезвычайно долго.       – Ты доволен? – спрашивает, когда Вортекс таки моргает и малодушно отводит взгляд. Когда решается посмотреть на фрументария ещё раз, он слабо улыбается. О, сколько молодых цивилизаций разрушено ради одной лишь улыбки Вульпеса Инкульты, сколько людей убито!       Цезарь в расстроенных чувствах сообщает Вортексу весть о смерти Аркейда Геннона. Каким образом здоровый взрослый мужчина мог погибнуть, без особых эмоций спрашивает бывший Курьер. Суицид, неохотно отвечает господин, врач вспорол себе живот скальпелем, а никто более из легионеров не владел медициной достаточно, чтобы его спасти. Вульпес Инкульта предвидел такое стечение обстоятельств, сообщает Вортекс, и Цезарь интересуется, насколько часто он и Вульпес делают прогнозы по поводу чужой гибели. Почти каждый день, признаётся Вортекс. Цезарь говорит, что он, возможно, стал куда лучше понимать природу отношений между фрументарием и курьером после этих слов. Пользуясь отсутствием свидетелей в личных покоях хозяина, Вортекс заявляет, что тому не помешали бы объятия. Долго настаивать не приходится. Цезарь любит его, Курьер уверен в этом; возможно, где-то на треть от того, как некогда любил Джошуа Грэма. Впрочем, и трети для усмирения тщеславия вполне достаточно, и не мурлычет Вортекс лишь потому, что могут неправильно понять.       Потом, ближе к ночи, его настигают мысли о прошлом, и какое-то неприятное чувство скребётся внутри, когда бывший Курьер вспоминает об Аркейде, о восемьдесят первом годе и сделке с Цезарем, после которой преданный Последователь Апокалипсиса спас Вортексу жизнь, но не сказал ни слова. Когда-то он сильно переживал по этому поводу, но Вульпес сказал – не имеет смысла скорбеть по живым.       В этот день Вортекс понимает, что и по мёртвым, в общем-то, скорбеть не может.