ГЛУПЕЦ: ПОСТСКРИПТУМ. НЕИЗБЕЖНОЕ

Он практически не спит и очень мало ест. Аппетит остался в далеком прошлом, процесс принятия пищи вызывает почти отвращение, а потому сведен к тому минимуму, что необходим для простого поддержания физических сил. Зато он много пьет кофе и снова начал курить. Кухня настолько пропахла сигаретным дымом, что миссис Хадсон, заходя в нее, чихает и морщится, но не противоречит, понимая, что любые возражения лишены смысла. Он почти все время проводит на кухне. Сидит за столом перед микроскопом, но никогда не смотрит в него. Его взгляд всегда устремлен в пространство, пока мозг интенсивно работает, вновь и вновь разбирая случившееся: анализирует, сопоставляет, исследует, заново возвращаясь к исходным данным, оценивает последствия, просчитывает варианты… Ищет выход. В принципе, он мог бы сидеть и в гостиной, но лишь на кухне он ясно слышит, как ходит человек наверху. Этот человек тоже не ест и не спит. Только ходит. Туда – сюда, от одной стены комнаты к другой. В кухне шаги слышны особенно хорошо. Их ровно восемь в каждую сторону. Один, два, три, скрип – на четвертый шаг нога неминуемо попадает на расшатанную половицу, – пять, шесть, семь, восемь. Потом столько же обратно. Звук шагов постоянен. Он мог бы казаться раздражающим, но того, кто сидит внизу, он успокаивает. Потому что означает, что человек наверху жив. * * * – Сколько еще это будет продолжаться? – Майкрофт невозмутим, как всегда, но его левое веко чуть дергается, выдавая истинное состояние. – Посмотри на себя, ты еле держишься… Шерлок растягивает губы, изображая ухмылку. – Я в порядке. – Ты не в порядке! – брат все-таки срывается, и Шерлок награждает его еще одной неудавшейся ухмылкой. – Не будь глупцом и прими очевидное – ему нужна помощь специалистов. – Нет. Диалог повторяется с завидной регулярностью, и сейчас Шерлок ведет его почти механически. Майкрофт приподнимает брови, слегка постукивая по полу кончиком зонта. – Пятнадцать попыток самоубийства за два месяца... Со стороны Майкрофта это операционное вмешательство без анестезии, но он слишком уверен в его необходимости. Шерлок глубоко вздыхает, постепенно разжимая стиснутые до ломоты в висках зубы. – Ты же знаешь, что они запрут его, Майки… – голос дрожит, и с этим ничего не получается сделать. – Они запрут его, а я не могу позволить, чтобы он оказался в ловушке… снова. Детское прозвище заставляет Майкрофта на секунду зажмуриться. Он обходит стол и, остановившись у брата за спиной, невесомо кладет ладонь ему на плечо. Шерлок напрягается, – прикосновение неприятно, – и Майкрофт убирает руку. – Перестань винить себя, Шерлок… – Я не виню себя… – злой взгляд упирается в лицо брату. – Я действительно виноват. – Ты сделал все, что мог. Ты никогда не верил, что он погиб. Это тебе не сразу поверили… – Я не нуждаюсь в оправданиях, Майкрофт! Шерлок замолкает, гася в себе вспышку раздражения, потом продолжает по возможности убедительным тоном: – Здесь Джон свободен. – Это иллюзия. Брат прав, сознавать это невыносимо, и Шерлок сердится, упрямо сдвигая брови. – Я найду способ… – Вряд ли. – Я найду! Добиться цели не просто необходимо, а жизненно важно, но два месяца безуспешных попыток способны поколебать любую уверенность. – А пока я просто буду рядом, чтобы… – горло перехватывает, и он несколько раз сглатывает, отчаянно борясь с предательски подступающими слезами, – …буду рядом, чтобы… помочь… – Он не хочет тебя видеть. – Он вообще ничего не хочет. – Он хочет умереть… Наступившее молчание тяжело давит на барабанные перепонки. Майкрофт делает шаг к двери. Шерлок прижимает к глазам основания ладоней и шепчет: – Я не могу потерять его снова… Старший Холмс застывает, безмолвствует, напряженно выпрямив спину, потом произносит устало, не оборачиваясь: – Ты его уже потерял… * * * После ухода Майкрофта на Шерлока нападает лихорадочная активность. Он хватает ноутбук, загружает поисковик, но выдаваемые результаты неновы, они уже изучены вдоль и поперек – описания клинических случаев, способы лечения, рекомендации. Море несработавшей информации. Психологическая реабилитация человека, пережившего насилие. Унижения, пытки, изнасилования. Многократное принуждение к сексу. Пальцы, скользящие по клавиатуре, дрожат. Шерлок помнит все пункты отчета о медицинском обследовании. Он помнит комнату, в которой обнаружили Джона. Он помнит, как выглядел Джон. Он помнит, как Джон кричал… Душу снова затапливает ярость, черная, тошнотворная, выворачивающая наизнанку, тем более невыносимая, что ей невозможно дать выход. Он никогда не сможет отомстить… Джон не дал ему этой возможности. Шерлок закрывает глаза, глубоко и медленно дышит, стараясь успокоиться. Потому что иначе не получается думать. Человек наверху неустанно шагает, и сердце Шерлока бьется в такт этим шагам. Один, два, три, скрип… Шаги это все, что у него сейчас есть. Все, что у него осталось… от Джона. Все, что заставляет его разум работать. Все, что позволяет ему все еще быть. Он вновь склоняется к монитору, открывает ссылку за ссылкой, перечитывает, пытается обнаружить упущенное. Он не спал три дня, и теперь глаза начинают слипаться. Шерлок подпирает голову рукой и… …Просыпается оттого, что чуть не падает с табурета. Черт, он заснул. Сколько он спал? Минут десять-пятнадцать?.. Сознание включается быстро, и следом гильотиной обрушивается страх. Шагов. Не слышно. Пару минут он сидит, ожидая, прислушиваясь, потом не выдерживает и срывается с места. Лестница кажется неожиданно длинной, ужас сковывает движения, ноги подгибаются, когда он, наконец, распахивает дверь... Теперь это портьера. – Джон, не надо… – мягко говорит Шерлок, одновременно «считывая» информацию. Петля скручена из длинных лоскутьев, оторванных от плотной, тяжелой ткани. Как?! В комнате нет ничего, даже отдаленно напоминающего режущие предметы. Шерлок скользит взглядом по рваному краю занавеси и холодеет. Похоже, зубы… – Господи, Джон… Изможденное, издерганное существо, обернувшееся на звук его голоса, так мало напоминает Джона, что Шерлоку требуются все его силы, чтобы пережить это в очередной раз. Одежда мешком висит на исхудалом теле, она кажется не просто с чужого плеча, а вообще чем-то неуместным и лишним. Глаза настолько огромны, черны и безжизненны, что выглядят пустыми провалами на нереально побледневшем лице. Это не Джон, это даже не его привидение... – Положи, – голос Шерлока звучит ласково, взгляд указывает на петлю в руках человека. Тот не двигается. – Положи... – Шерлок добавляет в голос настойчивости. – Иначе... – Это ужасно, что приходится угрожать, но по-другому никак. – Иначе я заберу ее сам, и мне придется приблизиться к тебе, возможно, даже дотронуться... Человек шарахается к стене, роняя петлю, лицо искажается страхом. Он смотрит затравленно, исподлобья, и сердце Шерлока сжимается от жалости и бессилия. – Пожалуйста. Отпусти меня... – вдруг произносит не-Джон тусклым и странно заученным тоном. Шерлок хмурится, осмысляя подтекст. И понимание ударяет так больно, что становится невозможным дышать. Он для Джона такой же тюремщик... Такой же тюремщик, как тот... И Шерлок сдается. Все бессмысленно. Он проиграл. Он столько раз выигрывал, а тут проиграл. Проиграл в самом главном. Все кончено. – Хорошо... – мир вокруг рушится, голос звучит едва ли громче, чем выдох. – Ты свободен, Джон... Человек поворачивает голову, вслушиваясь, потом кивает и наклоняется, поднимая с пола петлю. Шерлок безвольно и мертво наблюдает за тем, как тот встает ногами на стул, прикрепляет петлю на крюк от гардины. Вот он какой – их последний день с Джоном. Будущего больше нет. Ничего больше нет. Сейчас он... дождется, вынет Джона из петли и возьмет внизу пистолет... Человек на стуле поворачивается к нему спиной и накидывает петлю на шею. Шерлок моргает, и в те доли секунды, пока его веки опускаются и вновь поднимаются, – память ярко высвечивает их с Джоном начало. Афганистан или Ирак?.. Это не то, что говорят обычно... Ты идиот... Хороший выстрел... Поужинаем?.. – Стой!!! Он кричит так громко, что наверняка пугает соседей, но человек на стуле даже не вздрагивает, лишь приостанавливается, уже занеся ногу над бездной. – Стой, подожди, я прошу тебя, пожалуйста, подожди еще немного, пожалуйста, пожалуйста... Он не может подойти, не может обнять, он может только упрашивать, умолять, чтобы хоть как-то оттянуть неизбежное. Шерлок выскакивает из комнаты, кубарем скатывается по лестнице, рискуя переломать себе ноги, мечется по гостиной, обмирая от ужаса, что снова опоздает, и, наконец, находит скрипку, заброшенную в дальний угол в тот день, когда Джон исчез. Скрипка в пыли, струны расстроены. Он снова взбирается по ступенькам, на ходу подкручивая колки, дрожа при мысли о том, что может ожидать его в комнате Джона. Но там ничего не изменилось. Шерлок судорожно выдыхает, прикладывает скрипку к плечу и поднимает смычок. Первый звук неловко срывается со струн, одинокий, тревожащий, тонкий и жалобный. Пронзив тишину, он тает, едва родившись. Но через секунду скрипка вновь оживает, смычок танцует все смелее, и вот уже сотни звуков наполняют комнату стремительным вихрем. Прикрыв глаза, Шерлок страстно, как никогда прежде, играет мелодию за мелодией. Все, что играл для Джона раньше, до того, как им пришлось умереть. Музыка льется и льется, то певуче и радостно, то срываясь на горький, безудержный плач. Человек с петлей на шее стоит, не двигаясь, а безумный реквием продолжается. Отыграв все, что знал, Шерлок начинает сначала, отчаянно перескакивая с одной мелодии на другую... Спустя несколько часов его пальцы стерты до мяса. Струны покрыты кровью, и смычок скользит по ним, искажая звучание. Шерлок плачет, всхлипывая, словно ребенок, но не от боли, а оттого, что проклятое тело подводит. Руки еле шевелятся, скрипка все чаще съезжает с плеча. Голова кружится, перед глазами темнеет. Но он должен играть, он не может прерваться. Потому что пока Шерлок играет, Джон живет... Мелодия еще тянется какое-то время, слабо и рвано. Но всему есть предел. Смычок выскальзывает из онемевших пальцев, скрипка со стуком падает на пол. Прощай, Джон... Комната делает кувырок, картинка гаснет вслед за застывающим разумом. И потерявший сознание Шерлок не видит, как человек, стоящий на стуле, медленно вынимает голову из петли...