Безымянный Король

      Япония. Токио. 2254 год       - Вы сегодня рано, Учиха-сама, - Саске смотрит на большие настенные часы машинально. Его внутренние биоритмы намного точнее, нежели этот человеческий механизм, который, кстати, неточен на плюс тридцать две с небольшой долей сотых секунд. К слову, сейчас ровно шесть. А он, и правда, сегодня рано.       - У меня ещё дела в городе, Мотои-сан.       На самом деле Саске не знает имени охранника и запоминать его не собирается. Но он умеет читать. Перед ним всего лишь обычный человек, не способный заметить шункан* (*миг) инферно. К тому же, Саске, будучи вице-президентом корпорации, не обязан знать имя рядового рабочего.       В «Junketsu» только в центральном офисе более четырех тысяч сотрудников, не говоря уже о филиалах. Но Саске знает, что работнику нижнего звена приятно, когда большой босс называет его по имени. Это создает иллюзию его важности и нужности. Дает стимул. Подпитывает надежду на то, что у его семьи есть шанс стать частью гнезда хотя бы на правах скота. Саске знает, что не стоит разочаровывать тех, чья судьба уже предрешена. И жалость им тоже не нужна. Всего лишь обращение по имени. Этого достаточно для такого, как Мотои-сан, чтобы считать, что сегодняшний день он прожил не зря.       - Удачного вам вечера, Учиха-сама, - человек кланяется низко. Его анима трепещет от волнения и страха, вызывая у инферно оскомину.       В «Junketsu» работает много людей, в том числе и фридов, свободных. Тех, которые существуют вне гнезда. Саске интересно за ними наблюдать, интересно смотреть на таких, как Мотои-сан, пришедших в «Junketsu» детенышами, выросшими, состарившимися и умершими, так сказать, на его глазах. Что-то древнее и вечное Саске находит в быстротечности человеческой жизни. Словно Владыка наглядно показывает, что он забирает взамен того, чем награждает. Итачи считает его пристрастие к наблюдению за людьми – хобби от скуки. Саске же считает, что им никогда не достичь приемлемого сосуществования с человеческим видом, если смотреть на них только как на пищу. Из человека нужно выжимать все, на что он способен, и обращать это во благо их роду. Примером тому служит «Junketsu»: две третьих сотрудников компании – люди, и именно поэтому, так считает Саске, у них нет конкурентов на рынке фармакологии и биоинженерии.       Саске отвечает человеку коротким кивком и выходит на улицу. Мог бы – остался, но у него, и правда, дела. Не самые приятные, но, увы, статус обязывает. Как бремя. В ХXIII веке ещё неизвестно, чья судьба более щадящая: людей, которые никогда и не были венцом эволюции, или же варлоков, которые пытаются вытянуть этот мир из дерьма, гордо именуемого «прогресс».       Саске садится в машину. Обычную. Безо всякого рода модификаций, вроде полета, сверхскорости или невидимости. Разве что топливо в баке – экологически чистая смесь безотходных газов, да присутствует система автопилота и навигации. За последние два столетия ни у людей, ни у варлоков просто не было времени на то, чтобы глобально усовершенствовать обыденную технику. Они были заняты тем, что спасали человечество как вид.       Саске ведет машину нарочито медленно и самостоятельно, считая, что в этом есть что-то исконно мужское. Дышащее тем самым обыденно человеческим укладом былых времен. А с тротуаров оживленной магистрали ему призывно машут цепные куколки, гордо подпирая фонарные столбы своими острыми каблучками.       Проституция легальна. Точнее, в ХXIII веке нет такого понятия как проституция. Эскорт-услуги – так теперь это называется. И эскорт-услуги оказывают, в основном, фриды. У слова «фрид» нет женского рода.       В ХXIII веке фрид – это отброс, даже не нижайшая ступень иерархии социума. Все фриды – заражены. Вирусом Фрида. Однако, отчего-то, - Саске всегда считал, что у Владыки изощренное чувство юмора – именно среди фридов рождаются серафимы, анима и кровь которых могут сделать варлока воистину бессмертным.       Варлоки не голодают. Крови людей, принадлежащих гнезду, им хватает с лихвой. Однако кровь фридов сладка, как наркотик, а анима – светла и незапятнанна, пусть и живут они в грязи, словно крысы. Это раньше варлоки брезговали фридами, но за последнюю сотню лет они, в особенности инферно, основательно изменили свои принципы. Быть хозяином фрида сейчас более престижно, нежели обладать целым гаремом безропотного скота.       Поэтому цепная куколка – элитная и прибыльная профессия. Рискованная – да, но каждая такая куколка лелеет надежду, что выбиться из грязи в князи повезет именно ей.       Саске фыркает. Сворачивает на менее оживленную улицу. Здешние цепные куколки уже не столь холеные и дорогие. Обычные мальчики-проституты, кровь которых не столь сладка и желанна, поэтому вместе с кровью они предлагают ещё и тело. Для них, варлоков, обыденная, естественная их природе вещь. ХXIII век – это век иных существ, и, что самое нелепое, руку к этому приложил именно человек. Скандинавский Союз. 15 марта 2082 год       - Доктор! Доктор Берг! Хельга!       - Что?! – женщина отрывается от микроскопа и резким движением снимает очки. Несколько светло-русых прядей падает на высокий лоб. Женщина с раздражением приглаживает их обратно. – Вообще-то, Борис, я занята.       - Доктор Берг, - коренастый мужчина примирительно кладет руку на плечо неутомимого исследователя и по-отечески, заботливо улыбается, смотря в выцветшие серые глаза на молодом лице.       - Хельга, - позволяет себе формальность, но ему-то можно, ведь он знает эту женщину ещё с университета и работает бок обок с ней уже далеко не один год, - ты бы отдохнула хоть немного. Никуда это, - кивает на вращающуюся проекцию модели человеческой ДНК, - не денется.       - Ты не понимаешь, Борис, - женщина резко ведет плечом, раздраженно сбрасывая руку друга и помощника. – У меня мало времени и никаких, - доктор отчаянно запускает пальцы в волосы, в которых практически незаметны нити седины, - совершенно никаких результатов.       - Хельга, не утрируй, - Борис вздыхает тяжело, не понимая, почему эта женщина все никак не может остановиться, ведь она уже достигла столь многого.       Именно благодаря доктору Берг и её исследованиям, ведущие косметологические компании используют в своих средствах для ухода за лицом и телом фрид, продукт биоинженерии, существенно замедляющий процесс старения. Фрид – не панацея, но в то же время просто огромнейшее достижение. Но Хельга этого не понимает. Она ставит перед собой слишком заоблачные цели. Пытается сравниться с богом и победить саму смерть. Борис считает, что за подобные помыслы эту женщину вполне может постигнуть ужасное наказание.       - Просто поумерь свое рвение. На сегодня, - просит мужчина, скептически смотря в мертвое окно. Окно, за которым видна лишь стена освещенного коридора. Здесь, на глубине в шестнадцать этажей, нет понятия дня и ночи. Иногда Борису кажется, что этот лабораторно-исследовательский центр построили именно для доктора Берг, которая страшится счета прожитых ею дней. В этом бункере время для неё словно останавливается.       - Хорошо. Вот только закончу кое с чем, - женщина снова надевает очки и наклоняется над микроскопом. Говорит тихо, но отчетливо. Отдает приказы роботу-технику, который с непоколебимой точностью выводит голографические формулы, делает расчеты и безвозвратно удаляет их, начиная все заново. Доктор Берг полагается только на себя. Никаких компьютеров. Она верит только своим знаниям, полученным ею результатам и собственной интуиции. Хельга – гений. Борис это признает, но не разделяет её фанатизма.       - У меня мало времени, Фрида, - повторяет Хельга раз за разом, удаляя формулу и расписывая новую. Обращается к той, которая, прежде чем покинуть этот мир, только и успела, что посмотреть на неё своими голубыми глазами и сделать свой первый вдох. К той, чье имя носит проект, призванный изменить весь мир.       - Так мало времени, моя Фрида, и так много всего в голове, - доктор Берг останавливается, переводит дух. День сейчас или ночь – не имеет значения. Как и собственная усталость. Только окончательный результат, к которому она обязана прийти, пока цифры её биологических часов не замерли на отметке «ноль».       - Ты просто не понимаешь женщин, - слышит Борис, минуя двоих лаборантов-новичков. – Они всегда более остро воспринимают проблему старения и смерти, поэтому прибегают к всевозможным способам, которые могли бы сохранить их молодость и красоту, а так же продлить жизнь.       Борис передергивает плечами, пытаясь избавиться от так называемых мурашек. Он в свое время тоже поддался искушению и расшифровал свою биологическую карту. Расшифровал и сжег за ненадобностью. Достаточно того, что теперь он знает: чем ознаменуется ХXII век, он уже не увидит.       - Все это – условности, - фыркает второй, выбрасывая использованное стекло в утилизатор. – Например, ты живешь, принимаешь эту дрянь – я о фриде, - и веришь, что будешь жить вечно, а тут – бах! – ударяет кулаком по столу. – Тебя сбивает машина – и все, - категорический взмах руками, - вечность гибнет под колесами случайности. Глупое изобретение. Сметающее умы.       - Слушай, - первый переходит на едва слышный шепот, - а, может, наш доктор того? – едва заметно кивает в сторону ссутулившейся над микроскопом женщины. – Ну, проводит эксперименты на себе? - подманивает напарника поближе и заговорщицки бормочет. – Не верится мне, конечно, но народ шепчется, что она ровесница доктора Бориса.       - Неудачная шутка, - осуждающе бросает второй, отворачиваясь, чтобы вынуть пробирки из мойки. – Даже придираясь, ей можно дать не больше тридцати пяти.       Дальше Борис не слушает. Бросает обеспокоенный взгляд на Хельгу. Качает головой и выходит. В оконном стекле отражается усталое лицо шестидесятилетнего мужчины.       Япония. Токио. 2254 год       Проезжая развлекательный квартал, Саске обращает внимание на рекламную панораму свежего блокбастера. Он давно не был в кино. Его не впечатляет кем-то придуманный мир. Учиха Саске достаточно и той реальности, в которой он живет. Реальности, которая когда-то казалась таким же фантастическим фильмом.       Почему-то люди считали, что Рагнарёк – это нечто, несущее на себе печать неизгладимой катастрофы. Будь то природное явление, упавший занавес тайны существования внеземных цивилизаций, ядерная война или же ещё что-то в том же духе. Мгновенное. Разящее. Не оставляющее выбора. Рагнарёк же пришел в мир людей мягкой поступью, родившись из их страхов перед собственной природой.       Единичные, никем не связанные в единую цепочку случаи. Люди просто умирали. Люди умирают каждую секунду. Но не высыхая до корочки.       Общественность молчала. Мало ли какими странностями полнится мир. Общественность молчала и тогда, когда мумифицированных трупов стало больше. Намного больше. Сотни. Тысячи. Общественность заговорила лишь тогда, когда варлоки приняли решение облачить свое существование.       Люди заведомо были слепы, отказываясь принимать очевидное. Варлокам, дабы выжить, не оставалось ничего иного, как развязать войну. Выиграть эту войну и занять место, которое они некогда были вынуждены уступить алчным и ничтожным людям.       В день, когда Спящий Император открыл глаза, мир познал истинную суть Рагнарёка.       Противоядия не было. Фрид сквозь кожные поры смешался с человеческой кровью. Изначальная формула исказилась, обратив надежду на спасение для всего человечества в необратимую смерть. Косметические средства, в которых использовалась омолаживающая сыворотка на основе фрида, официально признали причиной мора. Запретили и надежно упрятали все материалы исследований. Уже после того, как детище доктора Берг и война унесли жизни шестидесяти процентов населения земли.       Азия. Октябрь 2088 год       - Ценнейший товар, господа! Чернокожая женщина, - высокий, широкоплечий араб дергает за цепь, вынуждая товар припасть к его ногам. – Полностью здорова и способна родить не одного ребёнка! Прошу, господа! Делайте ваши ставки!       - Сто тысяч! – первая ставка из зала. Азарт, окутанный опиумным дымом. Алчность, блестящая в тусклом свете ламп бесполезными побрякушками, некогда гордо именовавшимися благородным металлом. И жажда. Жажда обладать самой большой ценностью конца ХXI века – женщиной.       Шон Келлог морщится. Чувство присутствия на шоу уродов не покидает его. Не для этого он лелеял свои мечты и усердствовал на академической скамье. Не для того, чтобы на пике своей карьеры оказаться в месте, которого даже на карте нет. Не за тем, чтобы видеть это непотребство.       - Сто пятьдесят! – следующая ставка озвучена.       Шон знает, что это только начало. За женщину, способную родить ребёнка, ставка может взлететь и до миллиона. После мора и войны женщин осталось слишком мало. Ещё меньше здоровых и свободных, не доставшихся проклятым варлокам. И поэтому они очень ценны на таких вот невольничьих рынках. Мир медленно сходит с ума. От безысходности. Катится в бездну. Добровольно и с опиумной улыбкой на устах. В сердцах этих мужчин больше нет надежды. Только отчаянное, инстинктивное желание выжить любой ценой и успеть произвести здоровое потомство.       Все они глупы – так считает Шон Келлог, в одну ночь потерявший мать и жену. Так считает отец Шон Келлог, у которого четырнадцатилетняя дочь. Ровесница той, которую сейчас продают, словно диковинную зверушку. Поэтому капитан Келлог, не сожалея, покинул свое удобное кожаное кресло в генштабе. Потому, что не хочет увидеть Грейси на вот таком вот помосте, с которого даже не удосужились смыть кровь разделываемых на нем животных.       - Сто восемьдесят! – долгие два года, и вот он здесь. Как свой. Как один из этих зажравшихся от безнаказанности толстосумов, до которых ещё не добрались варлоки. Омерзительно. Но игра стоила свеч. Так считает Шон Келлог. И поэтому у него нет права на ошибку. Выстрел.       - Работает Интерпол! – в шатер врывается группа захвата. – Всем оставаться на своих местах!       Паника. Предупреждающая очередь. Крики. Очередь на поражение. Каждый пытается спасти свою шкуру. Интерпол конца ХXI века – это не просто международная сыскная организация. Это сеть. Могущественная сеть по борьбе с работорговлей и подпольными экспериментами с фридом. И Шон Келллог часть этой сети.       - Все будет хорошо. Успокойся, - он достиг своей цели. Девочка в безопасности. Прижимается к нему доверчиво. Плачет и шепчет слова благодарности. Шон Келлог считает, что его труды не были напрасны. Возможно, он только что спас жизнь той, которой суждено вернуть этот мир на круги своя.       - Отличная работа, мистер Келлог, - судя по шевронам – полковник. Шон удивлен. Обычно, штабные шишки не выезжают на места зачистки. – Мир благодарен вам.       - Что мне до мира, сэр, - отвечает четко, как и положено офицеру его звания, - если ему до меня тоже нет никакого дела, - полковник, склонив голову, ухмыляется. Шон знает, что в Интерполе у него не самая лучшая репутация. Слишком правильный. Но иначе он не умеет. Боится, что станет таким же бездушным, как и мужчина перед ним.       - Забирайте девчонку! Варлоки ждать не любят! – отдает полковник команду, чтобы, сложив руки за спиной, развернутся и просто уйти, гулко отбивая каблуками каждый свой шаг.       - Постойте! Что вы делаете?! – он пытается защитить девочку, но его грубо отталкивают. Бьют под дых и прикладом по голове. Выдирают орущего ребёнка из рук и тащат по заляпанному кровью и усланному измятыми банкнотами полу, словно овцу под нож.       - Ни с места! – он выхватывает пистолет и, щуря залитый кровью глаз, целится прямо в спину полковнику. – Отпустите девочку, иначе я буду стрелять!       - Не беспокойтесь, сэр Келлог. Ваша дочь узнает о своем отце-герое, - насмешливо бросает через плечо полковник. – Из уст своего хозяина-варлока.       Выстрел. Последнее воспоминание Шона Келлога – тянущиеся к нему в поисках спасения руки хрупкого ребёнка.       Япония. Токио. 2254 год       Впереди пробка. Типичное явление для Токио. Из толпы цепных куколок отделяется хрупкая фигурка и плавно приближается к его машине. Именно к его, потому что глаз у проститута уже наметан. Скребется в боковое окно. Саске вздыхает. Мальчишка ведь не виноват в том, что родился фридом. Не виноват, что он – всего лишь последствие безумия другого человека. И знает лишь один способ обеспечить себе будущее.       - Приветствую, господин, - красивое лицо, дежурная улыбка, томный, многообещающий взгляд, легким облаком пульсирующая анима и волнительный запах крови. – Не желаете ли приятно провести вечер?       Саске молча достает сотенную банкноту и протягивает её в открытое окно. Предложение заманчиво, но не настолько, чтобы сиюминутно поддаваться жажде.       Мальчишка смотрит настороженно, но все же аккуратно, двумя тонкими пальчиками с кислотным маникюром берет купюру и прячет её в заднем кармане коротеньких шорт.       - Вообще-то минет стоит две сотни, господин, - намекает проститут осторожно. Испытуемый мальчишкой страх насыщает его аромат густой терпкостью. Наконец-то понял, что перед ним не просто варлок. Инферно, который вряд ли насытиться парой глотков, - а порция крови...       - Просто купи себе что-нибудь, - бросает Саске небрежно, даже несмотря на пухлые губки и подкрашенные изумрудные глазки. Пробка медленно продвигается. Учиха закрывает окно и трогает следом. И он, и этот мальчик – всего лишь на разных ступенях иерархической пирамиды, но кому-то в этом мире суждено летать, а кому-то пред ним ползать.       Скандинавский союз. 24 февраля 2083 год       - Хельга, прошу тебя, остановись, - холодная испарина проступает на седых висках. - Ты же видела результаты экспериментов! – Борис срывается, цепляясь за хрупкую женскую руку. – Фрид – опасен!       - Но Борис... - шепчет женщина заворожено и слегка безумно, смотря на шприц, заполненный сизой жидкостью, - этот симбионт уникален... Ты же тоже видел... – переводит на него дрожащий, фанатичный взгляд. – Видел, что клетки трансформируются. Мы... - выдергивает руку и победно смеется. – Мы победили саму смерть, Борис! Я! – дикий, безумный, отчаянный крик. – Я превзошла самого бога!       Борис пораженно отступает на шаг, но не сдается. Клятва Гиппократа и личное упрямство не позволяют ему сбежать, борясь за мир, будущее которого он уже не увидит       - Но люди умирают, Хельга! Фрид – не панацея, а очередной шаг в пропасть!       - Вот именно, Борис... – Хельга поворачивается лицом к нему. Медленно и осторожно. Искусственная маска молодости, под которой сокрыта тлеющая плоть. – Люди... Мы проводили эксперименты только на людях, но что, если...       - Нет, Хельга... – Борис бросается к плотной двери, отчаянно, непослушными пальцами стуча по панели. Старческие руки дрожат, и панель упрямо моргает красным, отказываясь принимать неверный пароль.       - …протестировать фрид на варлоках... - его хватают за шиворот и поворачивают к себе лицом. Наклоняются и смотрят. Показательно вертят шприц перед глазами. Шепчут. – Что, если этому миру больше не нужны люди...       Доктор Борис уже не чувствует боли, когда женщина, которую он знает более сорока лет, с силой вгоняет толстую иглу ему в шею.       Тьма кружит перед глазами. Пульсирует затихающими ударами изношенного сердца. Борис считал, что смерть – это избавление. Тихое, безмолвное, зыбкое нечто. Покой и умиротворение, которые он так и не обрел при жизни. Возможно, мир его мечтаний, в котором существует несуществующая семья доктора Бориса Ольссона. Вместо ожиданий приходит боль.       Она терзает его старческое тело. Выкручивает и выгибает. Ногти царапают кожу. Вырывают волосы. Забиваются темной кровью. Цепляются за одежду той, чье гениальное безумие запустило механизм падения всего мира. Боль затуманивает и лишает рассудка, превращаясь в сгусток грузной, неистовой, поглощающей тьмы.       Япония. Токио. 2254 год       Сегодня вечером в Токио обещают умеренно-теплую погоду без осадков. Приятный женский голос желает всем удачного окончания рабочего дня и хорошего вечера.       Женщина принадлежит гнезду. Возможно, у неё даже есть семья – любимый муж и дети. Саске считает, что люди должны быть благодарны мироздателю за свою короткую жизнь.       Варлоки тоже не бессмертны, но и в жизни в несколько сот лет нет ничего завидного. Особенно завидовать нечего таким, как он – инферно. Рожденным, корни рода которых тянуться в незапамятные времена, на плечи которых с недавних пор возложена ответственность за весь мир. Впрочем, некоторые считают, что война с людьми просто все вернула на круги своя: высшее звено – в кожаные кресла, скот – в загоны. И ещё, впрочем, инферно осталось не так уж и много.       Саске не жалует своих сородичей. Точнее, не жалует их скопления. Поэтому сегодняшний вечер он считает безнадежно испорченным. Потому что ему снова придется держать марку высшего звена перед другими инферно и их ноктисами, окруженными стайкой щебечущих и кокетничающих хостов.       В высшем свете это принято называть смотринами, сам же Саске считает, что это отвратительно. Да, Хиаши-сама есть чем гордиться. У Короля Хьюга-сокетто сразу две дочери, но, по сути, это даже не аукцион невест, а банальное торгашничество, на котором он совершенно не горит желанием присутствовать. Но статус Короля обязывает. Его мнимый, иллюзорный, сомнительный статус, в чем наследник Хьюга не упустит момента его попрекнуть. Как и в том, что у него все ещё нет шики.       У него большая квартира, занимающая два этажа в небоскребе-муравейнике. Положено по статусу. А когда-то они все вместе жили в одном доме. Тоже большом, но уютном. Совершенно не похожем на средневековые хоромы других королей. Он, брат, отец и мать. Когда-то у Саске была семья.       Свет он не включает. Ещё светло. В Токио всегда светло. И разноцветно. От того количества огней, которыми он слепит искателей беспечной жизни. Саске включает вебком, набирая номер по памяти. Безупречной, которую Учиха Саске предпочитает не засорять.       - Эскорт-агентство Хатаке. Добрый вечер, - голос женский. Кто бы сомневался. Хатаке - коллекционер. Только его экспонаты - далеко не куклы.       - Это Учиха Саске, - произносит слегка устало, попутно стягивая пиджак и галстук. – Я хотел бы сделать заказ на сегодняшний вечер, - небрежно бросает вещи на спинку кресла. Подходит к окну. Смотрит на город. Не впечатляет. Учиха Саске уже давно ничего не впечатляет.       - Принимаю заказ, Саске-сама, - оператор даже не задает вопросы из стандартной анкеты. Учиха Саске – постоянный клиент. Потому что статус обязывает. Не более.       - Восемь вечера, на мой домашний адрес, - отвечает сухо. Наблюдает за закатом. Думает, что это должно быть прекрасно. Что подобное явление должно затрагивать в его душе хоть что-то. Но не затрагивает. У варлоков нет собственной анимы. Только пустота.       - Хост или куколка? – Саске думает. Прислушивается к ощущениям. Сегодня он просто устал.       - Хост, - настроения на утехи плотские нет. Как и на вкушение. Не то чтобы сыт, но и не настолько голоден, чтобы потерять контроль над жаждой. Бесцельное вкушение Саске тоже не приемлет.       - Мальчику должно быть больше восемнадцати, - для хостов и цепных куколок иные правила совершеннолетия, нежели для человека из гнезда. Шестнадцатилетняя цепная куколка – это норма, утвержденная законодательством. Юный мальчик двенадцати-пятнадцати лет в постели варлока – наказуемо, но далеко не редкость, на которую общественность вновь-таки предпочитает закрывать глаза. Но у Саске свои правила. Своя мораль и свои законы. Он – Король безымянного гнезда. Исключение. Так почему его взгляды на мир тоже не могут быть исключительными?       - Будут ещё какие-то особые пожелания? – Саске снова думает. Ему все равно. Но статус обязывает, и он просто не может, как Король, появиться на столь ответственном мероприятии абы с кем.       - Блондин ростом не выше метра семидесяти... - Саске не привередлив и у него нет комплексов. Просто ему кажется, что рядом с ним, жгучим брюнетом, эффектнее смотрится именно блондин. Ну и, конечно же, хост не должен быть выше него.       Закат тонет в тени холмов из стекла и железобетона. Саске встряхивает головой, сбрасывая сонливость.       - Костюм, соответствующие навыки поведения и этикета. На этом все.       - Спасибо, что пользуетесь услугами эскорт-агентства Хатаке. Хост прибудет ровно в восемь. Приятного вечера, Саске-сама, - короткий гудок и тишина. Вот так вот просто в ХXIII веке решается то, что некогда было аморальным, считалось извращением и отторгалось обществом. Насмешка судьбы. Но уж такое человек существо – приспосабливающееся и имеющее короткую память.       Саске бросает быстрый взгляд на часы. Почти семь, так что он ещё успевает принять душ и привести себя в надлежащий вид. Вид, надлежащий Королю. По его подсчетам на все это уйдет ровно сорок восемь минут. Ещё двадцать в запасе. Так, на всякий случай.       Учиха Саске пунктуален и ценит пунктуальность других. Поэтому он пользуется услугами эскорт-агентства Хатаке. Владелец агентства тот ещё плут, и Саске не может припомнить ни одного раза, когда бы тот прибывал на собрание сокетто вовремя, но у Какаши самые лучшие хосты во всем Токио. А его просто обязывает статус. Поэтому для Учиха Саске очередной хост, в обществе которого он появится сегодня в особняке Хьюга, абсолютно ничего не значит.