Вальс

You don’t have to say I love you to say I love you

Если море тебя печалит, ты безнадежен. Чонгук везет Юнги на море. Вернее сказать, везет их обоих Юнги – у Чонгука прав пока нет – но именно младший уговаривает его поехать. Юнги долго не соглашается, ссылаясь на то, что у них вообще-то репетиции, но в итоге сдается, и ранним осенним утром они все-таки едут на море. Чонгук стоит на берегу, совсем рядом с водой, засунув руки в карманы старой растянутой толстовки, которую уже давно и выкинуть бы пора, но жалко, а Юнги сидит на капоте машины, держа в руках термос с горячим чаем. Дует сильный ветер, и Юнги поеживается. Он бы предпочел сейчас находиться в теплой постели, ворочаться, не желая вставать, и надоедать этим Чонгуку, лежащему рядом. Этот самый Чонгук оборачивается к нему и зовет к себе, и Юнги сначала отмахивается, но потом все же неохотно слезает с машины и подходит к нему. Чонгук смотрит на море и улыбается, а Юнги думает о том, что осеннее море слишком тусклое, слишком ледяное и грустное, и ветер слишком холодный, такой, что надо было надевать не толстовку с рубашкой под ней, а теплую куртку, и моросящий дождь слишком навевает тоску, чтобы улыбаться так ярко, как улыбается Чонгук. – Слышишь музыку? – шепчет Чонгук, и Юнги прислушивается. Он слышит шелест волн, стук мелко падающих капелек дождя, словно отбивающих ритм музыки, и шум ветра, и ему действительно мерещится мелодия вальса. Юнги оборачивается и видит протянутую руку Чонгука. Он усмехается, но принимает ее. О возьми этот вальс, этот вальс, закусивший губы. Они много раз танцевали вдвоем на репетициях. Если когда-то Юнги думал, что нет ничего более приятного, чем наблюдать за танцующим Чонгуком, за его идеальными движениями и уверенным выражением лица, когда он выполняет особенно трудные части, то после того, как во время подготовки парных выступлений, ему приходится танцевать вальс с Чонгуком, Юнги понимает, что ошибался. Видеть до жути удивленного и даже, кажется, смущенного Чонгука, когда тот слышит, кто будет его партнером, оказывается гораздо веселее, а танцевать с ним в паре – намного приятнее, чем наблюдать со стороны. В день выступления Юнги готов поспорить, что на фоне других танцующих они наверняка выглядят нелепо. Хотя нет, не так. Это Юнги, в непривычном классическом костюме, который он с радостью бы поменял на драные джинсы и футболку, в которых ходит на репетиции, с растрепанными волосами и такими синяками под глазами, что даже макияж не может их полностью скрыть, смотрится нелепо рядом с сияющим и аккуратным Чонгуком, на котором даже дурацкий темно-синий костюм сидит невероятно красиво. Чонгук носится по всем гримеркам, что-то ищет, а Юнги в одиночестве пьет кофе, сидя на подоконнике и стараясь не уснуть. В его голове непрекращающийся поток мыслей, и из-за этого он не высыпается всю неделю, а может, и больше. Юнги уже не помнит, когда нормально спал в последний раз. Поглощенный своими мыслями, вчера ночью он даже не ложился. Просто просидел на балконе до утра, до того, как зазвенел будильник, выпив бесчисленное количество кружек чая и выкурив столько сигарет, что от Юнги наверняка сейчас пахнет, как от завода по производству табака. Он смотрел на вечернее небо, на то, как на закате оно переходит из нежно-голубого в ярко-сиреневое, местами даже малиново-красное, а потом - в темно-синее, черное, и позволял мыслям течь, куда они хотят. Он успел передумать столько, что хватило бы на целую книгу, такую толстую и потрепанную, что каждый бы обходил ее стороной, не желая даже брать в руки, или рассматривал только из любопытства, не понимая, кому может захотеться ее прочитать, и только кто-нибудь один, такой же потрепанный и одинокий, как и она, заинтересовавшийся тем, что все отвергают, протянул бы к ней руки. И сколько таких книг уже скопилось у Юнги за все проведенные без сна ночи? Я люблю, я люблю, я люблю, я люблю тебя там, на луне… Так порадуй теплом этот вальс с перебитым крылом. Чонгук вертит головой по сторонам и наконец замечает Юнги. Он широко улыбается и направляется в сторону старшего, аккуратно лавируя между готовящимися к выступлениям танцорами, и Юнги на секунду закрывает глаза, медленно сползая с подоконника. Надо признать, вчерашней ночью его мысли пару раз касались и Чонгука. Юнги не привык себя обманывать, поэтому, замерзнув ночью, он, совсем не удивившись, с усмешкой принял тот факт, что ему вспомнились теплые руки Чонгука. Юнги знает, что Чонгук ему нравится. Может, даже не просто нравится. И поэтому он ни капли не боится признаться себе, что действительно хочет, чтобы в такие ночи, когда его словно накрывает морем из мыслей и холода, Чонгук был рядом, согревая и не давая утонуть. Юнги наблюдательный, и ему кажется, что влюбленный здесь не только он один. Он вспоминает и удивленно-радостное лицо Чонгука, когда их ставят в пару, и то, как Чонгук едва заметно смущается, когда на первой репетиции Юнги берет его за руку и кладет другую руку себе на талию, и то, как во время перерывов Чонгука зовут к себе его знакомые, но он отмахивается и продолжает сидеть рядом с Юнги, и то, как он всегда делится едой и улыбается, когда Юнги протягивает ему наушник или что-то рассказывает. Юнги чувствует, как его кто-то обнимает, устраивая голову на его, Юнги, плече. У него закрыты глаза, но он точно знает, что это Чонгук. Во-первых, больше никому не пришло бы в голову полезть обниматься, во-вторых, чувствуется клубничный запах. Если от Юнги постоянно несет сигаретами, то Чонгук пахнет клубникой. – Ты в порядке? – раздается над ухом, но Юнги не спешит открывать глаза или отвечать. Он заползает руками под пиджак Чонгука, крепче прижимая его к себе. – Я в жизни так не переживал перед выступлением, - не дождавшись ответа, меняет тему Чонгук, чувствуя, что Юнги все равно не станет отвечать на вопрос. – Я утром так волновался, что не хотел приходить. – Зачем тогда пришел? – тихо спрашивает Юнги и тянется, чтобы растрепать волосы Чонгука, но останавливается на половине пути, вспомнив, сколько времени ушло у гримера на то, чтобы уложить их. – Из-за тебя. У тебя сейчас целый шторм в голове, я же знаю. Знаю все твои заморочки, о некоторых из которых, наверное, даже ты не задумываешься, - Чонгук молчит несколько секунд, подбирая слова. – А еще я знаю, что ты скорее утонешь, но никого, кто захочет помочь, к себе не подпустишь. Юнги хочет что-то сказать, но чувствует, что не нужно. Вместо этого он, не разрывая объятий, делает шаг назад, утягивая за собой Чонгука и прижимаясь спиной к стене, и с легкой улыбкой растрепывает его идеально уложенные волосы. В этот момент Юнги кажется, что Чонгук уже давно-давно, еще, наверное, с их первой совместной репетиции, аккуратно берет каждую из его книг в руки и внимательно читает страницу за страницей, не пропуская ни строчки, обращая внимание на любую, казалось бы, незначительную деталь и понимая то, что написано между строк. Юнги улыбается так тепло, что Чонгук на мгновение замирает, а его губы сами расползаются в улыбке. Тепло. О, возьми этот вальс, на руках умирающий танец. Юнги полностью сосредоточивается на танце, на музыке осеннего моря, на руках Чонгука, одна из которых аккуратно держит его руку, а другая лежит на талии, и совсем не замечает, как они вдвоем движутся все ближе и ближе к морю. Когда ноги Юнги оказываются в холодной воде, потрепанные кеды тут же промокают, и он, морщась, матерится и шипит, становясь похожим на недовольного кота, и Чонгук не может сдержать улыбку. Юнги проклинает все на свете: дурацкую погоду, дурацкое море и вообще все вокруг, и Чонгук уже откровенно смеется, следуя за Юнги к машине. Юнги закидывает в нее кеды и, убирая намокшую челку со лба, садится на капот, обнимая свои босые ноги, которые тут же замерзают на ветру. Я люблю, я люблю, мое чудо, я люблю тебя вечно и всюду, и на крыше, где детство мне снится, и когда ты поднимешь ресницы Юнги до жути худой, такой, что Чонгуку иногда кажется, что однажды он может просто раствориться, поэтому, несмотря на то, что Юнги старше, Чонгуку ничего не стоит носиться по всему пляжу, таская его на руках. Юнги возмущается и требует, чтобы его опустили на землю, но осенний пляж ранним утром отвратительно холодный, и песок похож на лед, а на промокших и едва согретых ногах Юнги одни лишь чонгуковские носки. Дождь заканчивается, и вместе с ним заканчивается утро, уступая место не менее хмурому дню. На небе на секунду выглядывает солнце, тут же снова скрываясь за облаками, но все равно заметно теплеет. Песок постепенно нагревается, поэтому Юнги, найдя в машине какой-то плед и постелив его на берегу, лежит на нем, закрыв глаза. Чонгук видит, что ему все равно холодно – он вообще очень часто мерзнет – и поэтому он ложится рядом, обнимая Юнги. Чонгук вздрагивает, когда Юнги холодными пальцами забирается ему под толстовку, грея свои руки и легко касаясь спины Чонгука. У Юнги холодные пальцы, холодные губы, едва касающиеся шеи Чонгука, да даже волосы - холодного мятного цвета, и Чонгук совершенно не знает, как его согреть. Он прижимается сильнее, крепче обнимая Юнги, зарываясь носом в мятные волосы, и, к своему удивлению, замечает, что не чувствует привычного запаха сигарет. Вместо сигарет Чонгук чувствует запах краски для волос, запах чая, перемешанный с соленым морским воздухом, и легкий аромат клубники. Юнги открывает глаза и поднимает на Чонгука взгляд. Тот видит, что, несмотря на весь окружающий их холод, глаза у Юнги – теплые, полные непонятных искр, такие, что осень Чонгука превращается в лето, и уже через несколько секунд он чувствует, как Юнги нависает над ним, прижимая к пледу. Ветер растрепывает волосы, забирается под толстовку, и Юнги наклоняется к Чонгуку, чувствуя, как тот обнимает его своими теплыми руками за шею, и Юнги кажется, что в плеске волн он слышит мелодию вальса. О возьми этот вальс, этот вальс «Я люблю навсегда».