Прометей

Византия с легкой усмешкой и презрением в голосе рассказывала, как давным-давно Прометей украл огонь или только головню – Греция слегка подзабыл детали этой, уже известной ему на тот момент, ветхой притчи – за что и поплатился вековым заточением. Прометея приковали к скале, выставив на всеобщее обозрение, а орёл прилетал клевать печень заживо – это Греция помнил прекрасно. Как и причину, по которой Византия, его приёмная мать, снизошла до устного пересказа языческого мифа: накануне Греция украл булку, восковую доску и скребок для письма. Это всего лишь воспоминание. Греция переложил худющего, костлявого, как он сам, кота с колен на прохудившееся кресло и впотьмах нашарил «Мифы Древней Греции». Миф о Прометее; оказывается, этот титан вернул людям то, что у них отнял Зевс – огонь. Спрятал искру в полом стебле и принес, а потом научил людей всем премудростям в обращении с огнем. Греция не знал, стоит ли ему ненавидеть Прометея или нет: ожоги от зажигательных смесей, появляющиеся, как сыпь по всему телу, болели неимоверно. Даже обезболивающее не помогало, когда оно было. Греция с мучительным стоном сполз на пол. От беспорядков болела голова, от кризиса и дефолта – всё тело.

* * *

Евровидение всегда считалось прекрасной возможностью посидеть в неформальной обстановке и отдохнуть. Нынешний год не стал исключением, хоть Греция и чувствовал себя не ахти. В аэропорту он расставался с Прокописом натянуто и неловко. Оба прятали глаза: час назад у них был очень напряженный разговор, который, впрочем, опять ни к чему не привел. Правительство вместе с министром финансов ерепенилось, а сам Греция просто хотел покоя для себя и своих людей. Сколько ещё продержится насквозь пропитанная ложью маска благополучия и процветания? Дефолт не за горами, он чувствовал, понимал, и этого не могли не понимать остальные. Под остальными он, конечно же, подразумевал Правительство. За бокалом глинтвейна и кофе – Австрия не мог не обойтись без своего любимого напитка – все присутствующие расслабленно обсуждали последние новости, выступления своих подопечных, подкалывали друг друга. Голоса и посторонние звуки, блеск зала и пятна официальных костюмов сливались в один белый шум. Греция не принимал участия в разговоре: не признаваться же, что давно уже не следит за новостями, увлекшись своими проблемами, а весь конкурс провел в туалете? Его тошнило от общества, атмосферы беззаботности, от себя в конце концов. Там, на прохладном кафельном полу, его выворачивало наизнанку. Заливаясь непрошенными слезами, Греция цедил ругательства и пытался встать, привести себя в порядок, умыться. Но каждый новый спазм вновь и вновь опрокидывал на колени, чтобы исторгнуть из нутра новую порцию желчи, и все продолжалось до тех пор, пока Германия не дал воды. Он же зашел, чтобы оттереть манжет от вина. Совершенно случайно.

* * *

– Герр Карпуси, с вами все в порядке? – неслышно подошел Австрия. Греция качнулся вперед и обратно, сморгнул, возвращаясь в окружающую его действительность. Звуки и краски восстанавливались постепенно, слой за слоем, штрих за штрихом. Вот он уже чувствует, как кто-то со смехом пихает ему в руки тарелку с десертом. Пришлось взять, иначе бы угощение упало на пол. – Спасибо, – без разницы, кому была адресована благодарность, – Со мной все в порядке. Австрия смерил испытующим взглядом, повернулся и ушел, ни на грамм не поверив словам гостя. Греция глубоко вздохнул и опустил взгляд на тарелку в руках. Нехотя отщипнул кусочек, нежный творожный вкус разлился во рту, не принося особого удовольствия. Если Греция не ошибся, то, кажется, это был чизкейк с миндалем и изюмом. Неожиданно на секунду лопатки свело ледяной судорогой. Нервно оглянувшись, Греция, стараясь не подать вида, пристроил десерт на ближайший столик, потеснив остальные блюда. Он сжато повел плечами: казалось, будто Германия старался взглядом просверлить его насквозь. Подавив инстинктивное, жгучее желание совершить несомненно наиглупейший поступок за все тысячи лет его существования – удрать и спрятаться в укромном уголке – Греция с натянутой улыбкой присоединился к первой попавшейся компании. Он старался ненавязчиво краем глаза выследить Германию, но тот как сквозь землю провалился.

* * *

Руки горели, объятые напалмом. Огнем занялась одежда, горела кожа, слезая вместе с мясом с костей. Греция не знал: наяву все это происходит, или же это ему чудится. Ему больно в любое время суток и в любом состоянии. С ухмылкой думал, что со временем подарок Прометея принимает все более неожиданный формы, раскрывает свой потенциал. Вместе с людьми он сходил с ума. Слился с разномастной орущей толпой, у которой одна глотка, много рук и неуёмная фантазия, направленная на то, как разгромить центр и надрать полицейским задницы. Кого в итоге нагнут – вопрос десятый. Греции нужно куда-то деть ненависть и агрессию, чтобы при очередной встрече с Ципрасом не дать ему по роже, от души, знаете, и не уработать его ногами. Его ловят, бьют, заковывают в наручники. Греция утробно рычит и пытается вырваться из рук. Он мало сейчас похож на человека, весь в крови и подранной одежде, а уж на страну тем более, скорее на зверя. Кровожадно скалится, мечется. От него бы сейчас шугались все окрестные кошки. От такой неуместной и мимолетной мысли в горле шипучкой заклокотали смешки. Если эти сволочи сами не желают идти на компромисс, он попробует выбить шанс – может быть, один единственный – на достижение компромисса с «тройкой» ЕС, сам. Иначе, кто, если не он? Германия не может допустить поблажек в отношении чего и кого бы то ни было, иначе ЕС, его детище, которое от строил на пару с Францией, развалится во мгновения ока. Двадцать лет труда, а может и больше, пойдут прахом, рассыпятся пеплом промеж пальцев. А ветер с дымом разметет остатки. Не секрет, у кого в кармане они осядут.

* * *

Германия обрабатывал раны. По его выражению лица ничего нельзя было понять, навострился ведь скрывать эмоции за годы выплаты репараций... И после тоже. Рядом стояло ведро с половой тряпкой, видно потом заставит потом кого-то вытереть кровь и сажу с пола. – Ты выплатишь долг без реструктуризации. Никакой помощи, так как это, – Германия сделал паузу, отрывая бинт и пропитывая его перекисью, как будто предоставляя Греции возможность самостоятельно понять, что же имелось в виду под этим глубокомысленным «это» – Переходит все границы. – Мне снился Прометей... – Греция встряхнул головой. Не сейчас, не то место, не то время. Сглотнул, проталкивая ком из горла глубже, чтобы его ненароком не выблевать на выскобленный, пряно пахнущий свежим лаком и древесной стружкой, паркет. Говорить было тяжело, клонило в сон от боли, нервных потрясений, усталости. Шутка ли, за ночь пересечь несколько государств. В тоже время и молчание было подобно смертной казни. – Если бы ты... – Греция, зажмурившись до темных искр перед глазами, задержал дыхание, как перед прыжком, и пошел ва-банк, – Если бы ты действительно говорил то, что думал, ты бы мне сейчас не оказывал медицинскую помощь. Рука Германии замерла. – Это моя обязанность. Повисло молчание, прерываемое шорохом из чемоданчика с медикаментами. Греции казалось, что он прямо сейчас в эту же секунду провалится в царство Аида. Печень резало и рвало на куски, как будто ее клевали наживую, приходилось до скрежета сжимать челюсти, чтобы ни звука, ни стона. Зачем он пришел? На что он надеялся? Вопросы с стыд метались в голове. Но секунды шли, измерялись минутами, а обстановка оставалось той же, только Германия мерно двигался за его спиной. – Моё решение... – начал Германия. – Людвиг!.. – Греция ощутимо вздрогнул и зашипел: неосторожным движением Германия задел рану. – Моё решение, – Германия продолжил, как ни в чем не бывало, вытирая новую кровь, – Будет зависеть целиком и полностью от твоего поведения и твоей готовности идти на компромисс. Что-то царапнуло Грецию, как камушек в туфле, или соринка в глазу. Да-а, это «что-то» несомненно было формами притяжательного местоимения второго лица, единственного числа – «твой». – Постой, Людвиг! – он схватил, собиравшегося отойти, Германию за руку, окатив лихорадочным взглядом, – Мы оба должны пойти на уступки. Казалось, Германия вырвет руку и отвесит пощечину самыми кончиками пальцев, с таким презрением он смотрел. Желание ударить, поставить на место – кого? плебея? подчиненного? – явственно читалось в его глазах. Греция замер в ожидании, боясь вдохнуть. Этот взгляд препарировал без наркоза, вскрывал череп. Казалось, чтобы донести до оппонента своё отношение к происходящему, напрочь уничтожив все сомнения, вдавливал осколки льда в лицо так, что оно скоро вполне реально закровоточит. Казалось, кости трещали под огромным прессом и перемалывались в труху. Нет, Германия с истинно немецкой педантичностью ушел утилизировать по всем правилам упаковки израсходованных лекарств. Господи, лучше бы ударил и выгнал взашей. Невыносимо, просто невыносимо больно и обидно. Приоткрытый рот исказил лицо гротескной маской – минутка едкой слабости – беззвучный крик.

* * *

Греция упал на щербатый пол, занозы впились в висок, кончики пальцев, щеки. Референдум в пустую, ничего из его затеи не вышло. К нему подкрался сонный кот и лизнул в ухо: «Не унывай, прорвемся!» С вымученной улыбкой Греция погладил серо-полосатое, бесконечно доброе создание, чувствуя под тонкой шкуркой острые позвонки и ребра. В приоткрытую дверь деликатно постучали, прервав редкий момент гармонии. Ядовитое послевкусие уединения тонкой пленкой осело в окружающем пространстве. Греция на ощупь, шатаясь, добрел до двери и открыл. В этот миг на его голову будто с треском обрушилось все мироздание вместе с тайнами бытия: не такого гостя он ожидал увидеть в предрассветное время. – Л... Людвиг?!