Третья свеча

В мире не случалось ничего нового. Самый обычный декабрь перевалил за половину. Светило солнце, шел дождь. Цвели розы. Арчи Кремер проводил сутки за сутками в лабораториях, военных гарнизонах, совещаниях, конференциях, симпозиумах. Максимилиан У. Кронинген возглавлял очередную следовательскую группу в западном полушарии. Для них обоих два сих прискорбных обстоятельства значили одно: как минимум пять недель в разных частях света, и хорошо, если начальство не решит, что в связи с успешностью расследования, возглавляемого Максимилианом У. Кронингеном, на него и его группу можно навесить еще одно, не менее скользкое; в связи со стоической невозмутимостью Артура К. Кремера его можно сослать на еще один цикл опытов. Кстати, Максимилиан У. Кронинген именовался официально М. У. К. Кронинген. Дурацкая история с именами: оба на «К», оба их носителя не против присвоить фамилию другого, оба не желают расставаться со своей. Арчи так бы и топтался на месте, не решаясь признаться, что желал бы что-то помимо совместного хозяйства и торжественного обмена паролями к самым различным счетам друг друга. Ему хотелось чего-то другого, менее материального, более символичного, неощупываемого, но очень значимого. Арчи же не хотел и показаться слабаком жесткому типу Кронингену: тот казался неспособным на мягкое, нежное изъявление чувств. Так, по крайней мере, думал Арчи; и он был застигнут врасплох: в один прекрасный день, когда и он, и зануда и сухарь Максимилиан У. Кронинген, оказались выходными. За пару часов до знаменательного события М. Улисс Кронинген заявил: – Я взял выходной и вышел изо всех сетей. Я могу рассчитывать на такое же почтительное отношение к нашим выходным с твоей стороны? Арчи почтительно выслушал требование Улисса, смиренно склонил голову и улыбнулся – слабо, краешком рта, лукаво, либо хотел верить, что его мимические игры были расценены Улиссом именно так. Сам же Улисс внимательно наблюдал за мимикой Арчи, чтобы после вежливой паузы заметить: – Ты все-таки не дал ответа. Никакого. Арчи был вынужден пообещать, что изолируется от внешнего мира, чтобы безраздельно посвятить ближайшие пару дней Улиссу. Того такое словесное оформление не устроило совершенно. Он оскорбленно заметил, что благодаря этаким, знаете ли, фразочкам некоторых безупречно молодых особей чувствует себя отвратительно старым и немощным. Арчи смеялся. Улисс делал вид, что обижается еще больше, но брюзжал, сидя рядом с ним и совершенно не возражая против его руки на колене. Затем Улисс настоял на обеде, сервировал его по всем правилам; на столе откуда-то появились бутоньерки, льняные салфетки и удручающее множество столовых приборов. Арчи почтительно поинтересовался, следует ли ему упаковываться во фрак, или достаточно будет домашних брюк. Улисс смерил его высокомерным взглядом, и Арчи добрых двадцать минут, особенно когда он удалился в гардеробную, думал, что с Улисса станется наказать его именно так, вырядившись в сюртук, повязав галстук и нацепив лакированные штиблеты. Пронесло. Улисс обошелся накрахмаленной рубашкой. И целых полтора часа мариновал его светскими беседами; это, конечно, было интересным упражнением для ума, потому что кто-кто, а Кронинген, выходец из семьи со значительной, временами впечатляющей историей, знал толк в болтовне ни о чем. Никаких откровенных расспросов, никаких конкретных намеков. Никакого неприкрытого хамства и злобных выпадов. Все должно быть туманно, изящно и при этом однозначно. Арчи обожал такую зарядку для ума. Еще больше он любил времена, когда они оба принадлежали только друг другу, когда Улисс оставлял за дверями коллег, соперников и противников; когда он настаивал, чтобы Арчи сделал нечто подобное, чтобы ничто не отвлекало их от мирных семейных вечеров. Мирных – в отношении к ним обоим это слово было не самым уместным. Арчи с готовностью признавал это: что Максимилиан, что он сам, к такой роскоши привычны не были. Арчи привык жить под вечным надзором, извиваться ужом, чтобы увернуться из-под еще одного колпака, но кто сказал, что перво-класснику из Верховной прокуратуры живется легче? Как саркастично признавался сам Улисс, если бы ему только своими прямыми обязанностями заниматься, так работа у него золото и даже бриллиант чистой воды, но за какие-то прегрешения, не иначе в прежних реинкарнациях ему целый отдел впарили. А это значило только одно: сплошные административные ковыряния. Никакой радости. И этот мотивчик тоже проскальзывал в изящных злословиях Улисса, не только обличительный, но и самоуничижительный тоже: саркастичная его улыбка, сопровождавшая некоторые особенно злые фразы, словно подтверждала, что Улисс, ругая других, признает, что и он ничем не лучше. Затем, разумеется, досталось родственникам разной степени отдаленности. Маменьке, взявшейся покровительствовать совершенно бездарному фотографу. Папеньке, решившему на старости лет заняться водным серфингом, причем на строго определенных курортах – не потому ли, что этот вид спорта и именно в тех местах так любили барышни с исключительно гибкой моралью? Дядюшке, тому самому, из врачей-Кронингенов, который демонстративно не узнавал Арчи, но был отвратительно высокомерен с ним, пристрастно высокомерен. Улисс задумчиво обронил, что его знакомые из налоговиков тоже находят его заносчивость некоторым образом подозрительной, а усердство, с которым он сотрудничает не только с высшими чинами из союза, но и с богачами из офф-шора, слишком вызывающим, чтобы так просто пройти мимо него. И все это время Улисс неторопливо подливал вина себе и Арчи; по некоторым признакам уже можно было определить, что он скорее пьян, чем навеселе, но что такое профессионалу жалкие два бокала столового вина? Арчи молчал – ему нравилось. Сидеть напротив, слушать, любоваться, изучать, смаковать словесные экзерсисы, которые Улисс очень любил, пусть и неосознанно, пусть и оскорбился бы, спроси у него Арчи напрямую. Еще Арчи молчал потому, что такие мирные – в представлении скучного, пресыщенного неторопливыми, бескровными и бесконечно опасными побоищами Кронингена, разумеется – вечера возбуждали его, как ни странно. Сухой голос, невыразительная интонация – и слой за слоем смыслов, которые вкладывал в свои слова Улисс. Внимательный взгляд, легкая ухмылка, многозначительно поднятая бровь – и лукаво прищуренные глаза, и многозначительно проводящий по губам палец. Словно намек на то, что Улисс задумал опробовать ночью. Арчи удивлялся: он-то читал о мурашках по коже, о миллиардах иголочек, вонзающихся в нее, о возбуждении, от которого не усидишь на месте, но до – Марса – Улисса – не представлял, что это такое. Пытался, но и понимал при этом, как смешны, наивны, глупы даже его представления, потому что его кожа стоила, конечно, по доброму миллиону за квадратный сантиметр, но была по сути моделью человеческой кожи, а значит, хороша ровно настолько, насколько хороши модельеры. А с Улиссом Арчи понял, что за ощущения описывали бесконечные авторы, и даже позволил себе наслаждаться ими. Улисс был не против его молчания. Поначалу, когда они знакомились друг с другом, изучали, открывались, его раздражала эта манера Арчи: молчаливая, безмятежная, вежливая, казавшаяся снисходительной. Словно его и нет за этой маской. Арчи же учился объяснять: он – всегда там, особенно рядом с ним, для него. Просто иногда он просто любит молчать. После полуторжественного обеда, посвященного непонятно какому событию, Улисс потребовал перейти для кофе в гостиную. Арчи мученически посмотрел в потолок. – Я не сомневаюсь, – в ответ на его страдальческий взгляд произнес Улисс. – Более того, я согласен с тобой. Но все-таки предпочел бы некоторым образом скорректировать дальнейшую часть нашего совместного действа с целью достижения определенной торжественности. Тем более я предполагаю, что повод для этого наличествует. – Я не смею отвергать твое предложение после такой-то куртуазности, – учтиво ответил на это Арчи. Ему отчего-то захотелось хихикнуть: он в мягких штанах, в уютном джемпере – Улисс в жесткой от крахмала рубашке, в костюмных брюках, с бокалом в руке, сейчас пойдет за кофе, который они будут пить из крошечных, почти прозрачных чашек. Настоящий фарфор, лет этак двухсот возрастом. Арчи Кремер, на добрые восемьдесят процентов искусственное создание, был настолько хорош, что мог жонглировать всем сервизом и не разбить ни один предмет. В любом случае Улисс отчего-то становился все серьезней и требовательней. Арчи – подозрительней. Попытался определить степень интоксикации организма напротив, прикинул, как сдерживать буйство означенного организма, чтобы причинить ему по возможности микроскопический ущерб, но сканирование категорически показывало опьянение в пределах нормы и повышенное возбуждение. Улисс уселся в кресло, элегантно положил ногу за ногу, поднес кофе к губам, рассеянно осмотрелся. Спектакль был что надо, Арчи с трудом удерживался, чтобы не зааплодировать. Он-то мог, но Улисс наверняка не оценил бы такого легкомыслия. Кроме этого, Арчи отчего-то заволновался. Не забеспокоился, ни в коем разе: ничто в поведении Улисса не намекало на жестокое решение, которое он уже принял и намеревался огласить, скорее наоборот. Нечто важное и скорее всего приятное. Кофе был замечательно ароматным, божественно горьким и уместно горячим. Арчи отмечал, что Улисс, делая глоток, задерживает дыхание, причем в этом нужды не было, и это выбивалось из его обычного поведения. Хвала конструкторам за возможность не выдавать никаких эмоций вообще – а кровь пульсировала, а начинал вырабатываться адреналин. Арчи, если бы дышал, как обычные, биологические люди, тоже замирал бы от непонятного волнения. Улисс начал. Издалека, туманно: они вместе достаточно долго, добровольно приняли определенные обязанности по отношению друг к другу; насколько ему позволяет судить не столько опыт совместного проживания, которого у Улисса не так чтобы много, но здравый смысл, их сожительство может быть признано успешным, и он позволит себе предположить, что Арчи с ним согласен. И так далее, и еще более туманные циркумлокуции, словно он пытался рассеять внимание Арчи, запутать его, усыпить и – взять тепленьким. Арчи не пытался опрокинуть коварный план Улисса, но очень хотел знать, куда тот подводит разговор. – Иными словами, я нахожу, что мы достаточно успешно преодолели значительный и очень сложный этап притирания друг к другу и можем смело признать, что у нас образовался устойчивый союз. Дорогой, мне будет позволено думать, что ты не спишь там, за этой снисходительной улыбкой? – Разумеется, – с готовностью ответил Арчи. – К сожалению, ты можешь впасть в то циничное настроение, которое отвергнет любые доказательства моего умственного бодрствования, поэтому я сэкономлю мое и твое время и не буду цитировать последние четыре минуты и тридцать восемь секунд твоей блистательной риторики, тем более ты сочтешь это механическим, а значит искиновым повторением. – Будем считать этот выпад творческим, а значит аутентичным подтверждением твоего внимания к моим словам, – строго произнес Улисс. Его губы подрагивали – он хотел улыбнуться, но сдерживался. Его кожа была чуть горячее обычного – он волновался. Его глаза жадно следили за Арчи – он пытался просчитать поведение. В Максимилиане Улиссе Кронингене было куда больше от компьютера, чем можно было подумать. И при этом он был совершенно восхитительным человеком, чьим обществом Арчи наслаждался тем больше, чем знал его. И Улисс продолжил: – Ввиду вышесказанного я считаю целесообразным и закономерным упрочнить наши отношения чисто формальными узами. Он замолчал. Арчи обдумал его слова. И еще немного обдумал. Осторожно предположил: – Ты предлагаешь мне выйти за тебя замуж? Улисс гневно фыркнул, резко встал и прошелся по комнате. – Ты предлагаешь мне жениться на тебе? – поправился Арчи. В ответ – тяжелый вздох. – Ты хочешь, чтобы я женился на тебе? – мечтательно поинтересовался Арчи. Заслышал, что Улисс развернулся к нему, повернул голову, подмигнул. Улисс не удержал веселый смешок. Арчи оценивающе осмотрел его. Задумчиво добавил: – В этом что-то есть. – Иными словами, ты не против, – уточнил Улисс. Арчи пожал плечами. – Как ты отметил чуть выше, это целесообразное и закономерное развитие и упрочнение наших отношений. Как я могу быть против? – спросил он. – Ты можешь, – пробормотал Улисс. И – вздохнул с облегчением. Арчи нахмурился. – Ты сомневался?! Улисс усмехнулся. Пояснил: – Видишь ли, ты не отличаешься желанием делиться со мной своими мыслями и соображениями. Я ничего не имею против соблюдения личного пространства, понимаю и уважаю твою потребность в уединении, но иногда ты бываешь невыносимо безразличен. То есть я понимаю рассудком, что мы имеем права друг на друга, но чувственно переживаю, как бы это помягче... арктическую пустыню. Он снова уселся в кресло, потянулся к кофейнику. Замер. Неожиданно признался, и в его голосе отчетливо прозвучала обида – Арчи не смог бы описать эту интонацию иначе при всем своем желании: – Ты отвратительно пассивен, Арчи. Не все время, но часто. Наверное, это куда важней мне, чем тебе, это чисто формальное решение, чисто официальный шаг, закрепляющий уже сложившийся статускво. Он не будет иметь для тебя и для меня колоссальных последствий, но самая маленькая толика моих прав на тебя будет звучать в твоем имени. Самая малая толика моих обязанностей перед тобой будет звучать в моем. Понимаешь? Арчи сцепил руки, непроизвольно моргнул, с рассеянным удивлением услышал непривычный шум в ушах. Тут, наверное, комок должен подкатить к горлу, сдавить в груди, еще что-то, но увы, такого удовольствия ему не пережить. Он поднялся, замер в растерянности, затем сделал два шага, опустился рядом с Улиссом на пол, положил голову ему на колени. Потерся щекой о его руку. Кивнул. Посмотрел на него. Это было глупо, невероятно, неосуществимо, но у Арчи защемило в груди от нежности – слабый отблеск того, что читалось во взгляде Улисса, будущего К. Кронингена. После такого открытого признания в самых разных чувствах, пусть и облеченного в полметра словесной шелухи, было бы по крайней мере неловко вести себя по-прежнему сдержанно, и Арчи старательно учился быть не только надежным спутником, но и заботливым партнером. Кое-что для этого он вспоминал из общения с самыми разными людьми, кое-что придумывал сам. Некоторые вещи обсуждал с Пифием Манелиа, и тот фыркал: подумать только, эмпатии можно учиться с нуля в солидном возрасте, ее можно описать формулами, понятными даже компьютеру. Но через две недели связывался с Арчи и требовал, чтобы тот вошел в такую-то рабочую группу: в ней энтузиасты учили медицинских роботов работать с пациентами, и требовался эксперт по адаптации человеческих чувств в поведенческие алгоритмы. Арчи не решался признаться в этом Улиссу, потому что опасался самой непредсказуемой реакции: от оскорбления, что его используют как подопытную крысу до едких замечаний в адрес Пифия Манелиа, его начальства и прочих идиотов, так или иначе связанных с Арчи до его знакомства с Улиссом. В любом случае, эти проекты с Пифием приносили свои барыши, пусть и ненапрямую: Арчи учился быть дерзким, принимать решения за них двоих с Улиссом, отстаивать свою точку зрения, а не молчать и смиряться. Улисс не давал ему спуску – иначе не был бы собой, но во всей его позе, в сытой улыбке читалось удовлетворение от хорошей битвы. Он никогда больше не заговаривал об удручающей инертности Арчи, и тот терялся поначалу: она была не настолько удручающей, чтобы Улисс снова заговорил о ней, или все-таки все хорошо? Попутно приближался новый год. Улисс хмуро признавался, что не готов на перелеты по двадцать часов, как бы сильно ни хотел провести новый год с Арчи. Мрачно предсказывал одинокое застолье с его виртуальным двойником, жаловался на проволочки, на которые горазды и местные власти, и местные компании. На действия, которые слишком уж напоминают саботаж, на развившуюся паранойю. На что он не жаловался, так это на хриплый голос и редкий сухой кашель. Арчи думал поначалу, что Улисс говорит слишком много, возможно, вынужден спорить по каждому и даже пустяковому поводу так, как если бы от него зависела судьба миров. Но время шло, до Нового года оставалось две с небольшим недели, везде, в каждом помещении практически стояли елки, еловые ветки, какие-то странные декорации из звезд, шаров, бус или лент, а иногда всего вместе, народ охотно поздравлял друг друга если не с наступающим Новым годом, так с Рождеством, если не с ним, так с третьим адвентом, а голос Улисса все оставался хриплым, и кашель не исчезал. Арчи развлекал себя спектроанализом голоса в праздной надежде определить причину, но не мог не отмечать, что и настроение Улисса находится не в лучшем состоянии, скорей наоборот. Это, кажется, хотя Арчи не был уверен – сомневался в себе, в собственной способности адекватно оценить такую щекотливую ситуацию, замешанную на загадочных человеческих чувствах – в некоторой степени соответствовало запутанности расследования, соответствовало и скептической натуре Улисса. Иными словами, могло оказаться вариантом нормы. Но Арчи сомневался все больше и – дурацкая нерешительная натура во всем, что касается этих загадочных романтических отношений – прежде всего в себе. Правда, наконец случилось то, что подстегнуло его: Улисс чихнул. Во время разговора, он – чихнул. Платок, в который он высморкался, оказался подозрительно наготове, для самого Улисса такое непристойное поведение не оказалось чем-то неожиданным. Арчи предпочел не делать никаких замечаний: насколько он знал Улисса, ипохондриком тот не был, категорически настаивал на том, что здоров и дееспособен, ко врачам и всяким эрзацам вроде виртуального медицинского двойника, медицинских же нательных сканеров и круглосуточной связи с медицинской лабораторией, регулярно проверяющей состояние здоровья, относился скептически, если не сказать брезгливо, регулярные медицинские осмотры ненавидел и требовал, чтобы они проводились по максимально сокращенной програме. Любое замечание, ставящее под сомнение его здоровье, он воспринимал как оскорбление и не опускался до многословных заявлений, что здоров, бодр и полон сил, а просто обливал дерзнувшего заявить такую несуразность ледяным презрением. В таком состоянии действительно не стоит рисковать двадцатичасовым перелетом. Это, разумеется, не распространялось на Арчи – Артура К. Кремера, который относился к этому среднему «К.» тем серьезней, дорожил им тем больше, чем дольше носил его. Он отправился к начальству, поставил его в известность, что берет отпуск. На четыре дня – полный. Еще на три недели – он будет доступен для удаленной связи, находясь вдали от исследовательского центра, отказываясь от личного присутствия в заявленных местах. Начальство возразило; Артур К. Кремер, кое-чего нахватавшийся из тактик Максимилиана У. К. Кремера, вежливо улыбнулся и начал цитировать контракт, заключенный с ним, фразу за фразой, с указаниями на возможные толкования, со ссылками на бесконечные законы, положения и постановления, на внутренние инструкции и циркуляры и так далее. Ничто из требований Артура К. Кремера не противоречило контракту, а нежелание начальства пойти им навстречу могло расцениваться как пассивное нарушение законодательства. Правда, на разрешение на отпуск должен был наложить визу лично Аронидес; Арчи не поленился составить приложение к своему прошению, в котором изложил ссылки все на те же главы закона, которыми только что завалил свое начальство, и отправить его вместе с заявлением. Буквально через два часа он получил от личного ассистента настоятельно приглашение на чашку чая, за которой глава генштаба намеревался обсудить условия отпуска. Это, разумеется, было мероприятием, без которого можно было легко обойтись. Но Аронидес последовательно поддерживал приятельские отношения с Арчи, помимо служебных. Временами их встречи можно было назвать дружескими, хотя Аронидес и бывал жесток – Арчи неоднократно испытывал это на своей шкуре. Метафорическое, мать его, выражение, чье значение Арчи очень хорошо понимал – прочувствовал, чтоб его. Ровно в полседьмого вечера Арчи стоял перед дверью кабинета Аронидеса и собирался постучать в нее – была у него и такая привилегия; секретарь Аронидеса только и сказал: «Он ждет». Аронидес восседал за столом, с благодушной улыбкой изучал что-то на экране; чайник и чашки уже стояли на столе. – Я ознакомился с вашим прошением, – после нескольких общих фраз сказал он. – Угощайтесь. Арчи кивнул, взял чашку, сконцентрировался на ней. Ему стало жутковато. Почему-то ему казалось, что Аронидес твердо настроен ничего не подписывать. – Каковы ваши планы на рождество? – спросил Аронидес. Арчи посмотрел на него. – Чудесное ведь время. Волшебное. Арчи озадачился: этому типу, который восседает перед ним за огромным, массивным столом из жутко дорогого дерева, хорошо за шестьдесят. Он провел последние три года, отдавая приказы, стоившие огромных денег, кому-то карьер, а кому-то жизней. И он говорит о волшебстве? – Мы хотим провести его дома. Вдвоем. Я пойду безумно далеко и отключу всю связь, даже экстренную с руководством союза, – хитро прищурился Аронидес. – Давно обещал, но все как-то не складывалось. Арчи озадачился еще больше: он совершенно не понимал, какое отношение эти сведения имеют к его прошению об отпуске. С другой стороны, раз Аронидес смеет говорить о таком, почему нет? – У меня смутные подозрения, что мой партнер упорно отказывается признавать, что заболел, – скорбно сказал Арчи. – Вот как, – посерьезнел Аронидес. – Ничего серьезного, результаты последнего обследования отличные. Я подозреваю простуду, но хотел бы лично убедиться в этом. – Арчи задумчиво посмотрел на чашку. – И попутно позаботиться о его самочувствии. Он сам едва ли сделает это. Аронидес неожиданно улыбнулся. – Я надеялся на нечто подобное. Рад, что оказался прав. – Арчи подозрительно смотрел на него, и Аронидес решил пояснить: – У вас мало друзей, и я предполагаю, что вы относитесь к этим избранным со свойственной вам внимательностью. Наверное, я куда более рад, что вы оказались способны и на романтическую привязанность. Он замолчал. Арчи пожал плечами – сам не ожидал, а случилось. Правда, не само по себе: Кронинген поспособствовал. – И что нашелся человек, способный принять вас. – Глухо добавил Аронидес, глядя в сторону. Кажется, он избегал смотреть на Арчи. – Я прошу прощения, если мое замечание задело вас. Он смог посмотреть на Арчи. Тот в ответ кивнул. – Я рад, что смог открыть мою жизнь для него, – подумав, признался Арчи. Аронидес заставил себя улыбнуться, кивнул, взял чашку, посмотрел на нее и снова поставил. – Это хорошо, – помолчав, сказал Аронидес. Продолжил более привычным голосом, к нему вернулась его обычная непоколебимая уверенность в собственном праве решать и делать выводы: – Я подписал ваше прошение. Собственно, вы можете свободно располагать своим временем до второй недели января включительно. И проследите за тем, чтобы советник Кронинген начал относиться к своему самочувствию более ответственно. Арчи с торжественным видом кивнул, а сам подумал: это как раз было самым сложным. Время перелета он провел плодотворно, за изучением рекомендаций на случай серьезного вирусного заболевания, простой простуды и легкого недомогания, вызванного чем угодно вплоть до лунного цикла. Чем больше изучал, тем больше терялся: его терзали смутные подозрения, что процентов девяносто почерпнутой информации как минимум недейственны, но которые из общего потока – именно те десять, которые могут пригодиться? Улисс связался с ним пару раз; чтобы сохранить в тайне, что он находится в самолете, Арчи предпочел воспользоваться виртуальным двойником, а не коммуникатором, – разницы практически никакой, ему совершенно необязательно пользоваться внешним артикуляционным аппаратом, речь можно синтезировать и непосредственно в виртуале, и Улисс отчего-то разозлился, заявил, что Арчи только и делает, что пичкает его своими аватарами, и отключился. Возможно, на это стоило бы обидеться, подумал Арчи. С другой стороны, подсказывало ему что-то где-то глубоко внутри, дурное настроение Улисса может оказаться симптомом все той же простуды. Самолет приземлился поздно ночью; еще полчаса потребовалось, чтобы добраться до служебного общежития. Затем – долго объясняться с консьержем. И как же пригодилось то скромное свидетельство, которым можно было помахать у него перед носом – оно, оказывается, этот вот клочок искусственной бумаги, значило для консьержа побольше, чем служебное удостоверение Арчи, которое ставило его, сотрудника Генштаба, наделяло куда более значительными полномочиями, чем ушлого прокурора Кронингена. А возможно, «волшебное, чудесное время», если вспомнить Аронидеса, повлияло и на консьержа, настроило его на романтичный лад. Он и пожелал Артуру Кронингену-Кремеру счастливого третьего адвента. Арчи потоптался немного и спросил: – Может, вы заметили, как чувствует себя советник? Консьерж надулся от важности. С чинным видом, словно решал судьбы миров, он сообщил: – Простыл. Давно уже простыл. Ну и перерабатывает, разумеется. А нужно-то что? Нужно покой и переспать простуду. Отдохнуть как следует и чайку там с медком или с цитрусовыми, чтобы витамин С в организм доставить. Арчи тяжело вздохнул. Чай с медом или цитрусовыми был вполне возможен. Заставить советника Кронингена отдохнуть как следует – с этим могли быть проблемы. Он поблагодарил консьержа и пошел наверх. На стук в дверь Улисс ответил не сразу, и Арчи насторожился. Отчего-то забушевало воображение, представило, что Улисс там за дверью, беспомощный, мечущийся в жаре, страдающий от жажды, обливающийся потом, и не слышит совсем. Он приготовился было сканировать помещения за стеной – то, что позволял себе крайне редко и практически никогда по отношению к близким, но Улисс открыл дверь. – Арчи, – удивился он. Арчи принюхался. На всякий случай, но и чтобы провести беглый анализ воздуха, который выдохнул Улисс, тем более выглядел он неважно. – Ты болен, – сурово констатировал Арчи. – Ничего подобного! – устало возмутился Улисс. – Заснул просто. Арчи вошел в комнату, потянулся, чтобы поцеловать его; Улисс отстранился. – Заразишься, – буркнул он. – Я? – уточнил Арчи. – С моими биофильтрами? Улисс поморщился, оттолкнул его и ушел в гостиную, где лег на диван и натянул на себя плед. Арчи отнес сумку в спальню, осмотрелся и принюхался. Анализатор послушно сообщил, что и здесь находится повышенное количество токсинов, которые могут быть продуктами жизнедеятельности определенных бактерий... Арчи велел ему замолчать и включил кондиционер, попутно запрограммировав очистку воздуха. Улисс откашлялся в гостиной, что неплохо вписывалось в общую картину; Арчи решил пока не беспокоить его. Он неторопливо менял постельное белье, пошел на кухню, чтобы приготовить чай – жутко лечебный плацебо с медом и лимоном, вернулся в гостиную, опустился на пол рядом с диваном и замер, глядя на Улисса. Тот, кажется, почувствовал его присутствие, приоткрыл глаза и поморщился. – Что-то я расклеился совсем. Устал, наверное. Арчи улыбнулся. – Конечно, – сказал он. Улисс неожиданно разозлился: – Когда ты говоришь таким тоном и такие бессмысленные слова, я подозреваю, что ты думаешь что-то оскорбительное. Арчи погладил его волосы, положил руку на плечо. – Нисколько, – мягко ответил он. Улисс смешно шмыгнул носом. – Не хочешь перебраться в спальню? – спросил Арчи. – Мне и здесь хорошо, – пробормотал Улисс, закрывая глаза. – Я немного отдохну и встану. В душ еще не мешало бы сходить. Арчи встал и, поразмыслив немного, сказал: – Держись за шею. Сначала мы доберемся до спальни, а там посмотрим. Улисс с подозрением уставился на него. Арчи подмигнул ему. Улисс послушался, и Арчи поднял его. Все двадцать с чем-то шагов до кровати Улисс брюзжал: он не настолько немощен, чтобы с ним обращались как с шерстяным тюком, он не болен, а просто переработал и устал, со стороны Арчи безответственно в конце года оставлять службу, о приезде следовало сообщать заранее, чтобы дать время подготовиться, и прочая, и прочая. Но на кровати Улисс зевнул и облегченно вздохнул. – Ты надолго? – спросил он. – До Нового года точно, – охотно ответил Арчи из двери. Он вернулся с подносом, на котором стояли чайничек и чашка. Улисс лежал, закинув руки за голову и улыбался. Арчи счел нужным уточнить: – Ты же не против? Он не сомневался в ответе, но и хотел услышать, просто чтобы насладиться им. И Улисс ответил то, что Арчи ждал: – Я счастлив. Ночью Арчи дремал, прислушивался к дыханию Улисса, изредка поглаживал его руку, которую держал в своей. Заниматься какими-то серьезными делами не хотелось, для изучения документации настроение было не то. На счастье, Захария Смолянин требовал внимания, появился из ниоткуда и засыпал вопросами: готовится ли господин Кронинген-Кремер к рождеству, готовит ли к празднеству господина Кремера-Кронингена, украсил ли уже елку и зажигает ли свечи на рождественском венке. – Как?! – трагично возопил Захария, узнав, что елки, в общем-то, не наблюдается, соответственно и наряжать нечего. – Как?! Вы – живете на Земле, у вас под боком хвойные леса, питомники и прочая дрянь, и вы так безответственно относитесь к такому важному событию? Да мы! Да у нас! Да тут! Под чутким руководством биологов! По требовательному настоянию начальства в лице Лутича и по настоятельному требованию населения в лице меня! Мы празднуем рождество. Тоже, понял? Арчи смеялся, следя за метаниями Захарии: главная площадь почти готова ко встрече Рождества, главная елка перед комендатурой, своя елка в гостиной, елка на «Триплоцефале» – гепард лапочкиного сердца, как выясняется, две недели назад отправился покорять астероиды. Это многое объясняло, в частности, настоятельное желание Захарии общаться. Захария отключился – семнадцать минут сигнал идет от Марса к Земле и столько же обратно, полчаса с лишком можно позаниматься своими делами, подоставать кого-то еще. Арчи ответил на вопросы, повздыхал, что он неромантичный остолоп, отправил сообщение и подошел к окну. И на улицу завороженно смотрел круглыми глазами маленький Арчи Кремер. Город, в котором осели на время прокурор Кронинген и следственная команда, был огромным, ярким, бурлил жизнью круглосуточно, и в каждой витрине стояла елка, и рядом с ней сани с оленями, а не они, так рождественские колокольчики – свечи – звезды, что угодно. Арчи подключился к веб-камерам города, чтобы убедиться: везде веселился народ, везде стояли елки, висели гирлянды, разноцветные огни, что угодно. Он обошел квартиру и убедился к своему разочарованию: а ведь это все осталось за стенами. Улисс спал, температура у него вроде спала, он дышал, кажется, полегче. Арчи легко поцеловал его в шею, постоял немного, улыбаясь, и решил принести немного волшебства к ним домой. Арчи задержался в городе: нужно было выпить горячего шоколада на площади перед городской ратушей, изучить не менее ста метров прилавков с самыми разными игрушками, посоветоваться с продавцом насчет достоинств и недостатков самых разных елок и примериться к меню ресторанов, которые попались ему на пути. Улисс уже бодрствовал, восседал на кровати, сосредоточенно читал какую-то фигню. Он хмуро посмотрел на радостного Арчи и снова уткнулся в экран. Арчи поставил рядом с ним стаканчик с шоколадом и улегся рядом на кровати. – Я рад, что ты чувствуешь себя настолько хорошо, что способен злиться не на весь свет, а на избранных, – весело сказал Арчи. – Ты мог бы оставить сообщение, куда делся, – процедил Улисс. – Я сам не знал, – беспечно отозвался Арчи и положил голову ему на бедро. – Я польщен, что ты так сосучился по мне за четыре часа. Он поднялся на локте и заглянул Улиссу в лицо. – Ты чувствуешь себя достаточно хорошо, чтобы помочь мне с елкой? – спросил он. Улисс хмыкнул. Его губы тронула улыбка. Он отозвался: – Я не буду спрашивать, зачем это. Лишние предметы, большинство из которых хрупкие и соответственно травмоопасные, некоторые – огнеопасные. Это не считая захламления помещений и сомнительного эстетизма украшений. Более того, сам по себе повод этого украшательства – бессмысленен и сомнителен. – Ужасно, – согласился Арчи. – Иными словами, ты согласен? Кстати, это можно делать в домашней одежде, что я нахожу весьма привлекательным. Улисс брюзжал и дальше: и игрушек-то Арчи купил, чтобы их хватило на маленький городок, и елка-то неестественно зеленая и пушистая, да еще и пахнет цветами, и гирлянда-то отвратительно пышная. И вешает-то ее Арчи не туда. И этот венок, который он торжественно водрузил на стол – он же занимает добрых две его трети, вот эта похоронная образина. И все это время он подавал Арчи игрушки, решительно вмешивался, когда елка оказывалась слишком задвинутой в угол, а когда стемнело, первым делом зажег две свечи на рожественском венке. – Эта похоронная образина очень неплохо смотрится с зажженными свечами, – заметил Арчи. Улисс, сидевший на диване, одетый в пижамные брюки и домашние туфли, с умным видом посмотрел на венок. – Все-таки я рад, что ты не приволок домой нечто, похожее на заржавевшее мотоциклетное колесо, побывавшее в нескольких авариях к тому же. Несколько моих кузин пошли по пути концептуализма, и я никогда не был так изобретателен, как уворачиваясь от их приглашений на рождественскую вечеринку. – С твоей стороны это непростительная безответственность, – скорбно отметил Арчи, для которого давно уже не были секретом странные, не всегда теплые и очень редко дружелюбные отношения в семье Кронингенов, в любой из ее ветвей. – Думаю, я надеялся где-то в глубине души, что мы все-таки проведем рождество вместе, – тихо признался Улисс. – Никогда не был сентиментален, а надо же, как меня к концу года развезло. Какой странный вирус. Арчи посмотрел на него, улыбнулся. Улисс – улыбнулся в ответ. Но сидеть дома в чудесный субботний вечер было сочтено недопустимым разгильдяйством. Арчи с суровым видом потребовал, чтобы Улисс оделся потеплей, и лично обмотал ему шарф вокруг шеи. Тот всласть понегодовал, что никогда не чувствовал себя настолько беспомощным и дряхлым, как в обществе гиперзаботливого Артура. Арчи только ухмылялся в ответ на эти возмущения: интонация у Улисса была донельзя довольная. Арчи думал поначалу, что бесцельное брожение по городу, глазение на витрины, обмен легкомысленными репликами со случайными людьми и распитие глинтвейна у случайного киоска будет расцениваться Улиссом как недостойное времяпровождение, – и был рад ошибиться. Они вернулись домой под полночь, и консьерж – все тот же, что приветствовал Арчи по его приезде – пожелал им счастливого третьего адвента. Улисс, напустивший на себя важный вид, пожелал ему того же. С тем же важным видом Улисс сообщил Арчи, что с учетом тяжелой и продолжительной болезни, почтенного возраста и положения старейшины семейства он немедленно отправляется спать. Арчи засмеялся. И снова полночи сидел рядом со спящим Улиссом, держал его за руку и наслаждался – огнями за окном, дыханием рядом с ним, выходным днем, который они проведут вместе. Иногда, правда, приходилось огрызаться на Захарию, который все так и наседал на Арчи с требованием рассказать то, и то, и то, отправить еще и такие фотографии, выслушать жалобу еще на одно прегрешение, которое допустил кугуар его жизни, благословенный страдалец Николай Канторович. На рассвете Арчи отправился на кухню с твердым намерением сделать завтрак – и все такое. Он увлекся, как ни странно, не расслышал, когда встал Улисс. Но шаги за спиной услышал, повернулся к нему, улыбнулся. – Пойдем, – тихо сказал Улисс и кивнул головой в сторону гостиной. Арчи смотрел, как он зажигает свечи: первую, вторую, обе слегка оплавившиеся, и третью, пока еще целую. – Я никогда этого не делал, – слегка растерянный, признался Улисс. – Я тоже, – тихо откликнулся Арчи, зачарованно смотревший на огни. Улисс потянулся к нему, привлек к себе, легко поцеловал, потерся щекой о его щеку. У него была щетина, отметил Арчи. Надо же, зануда Кронинген наплевал на самодисциплину ради такой глупой рождественской традиции. Арчи был расстроган. – Я бесконечно рад, что ты приехал, – почти беззвучно признался Улисс. – Я тоже, – сдавленно ответил Арчи. Чудесным образом к вечеру Улисс чувствовал себя превосходно, что заявлял не менее четырех раз: кажется, он был откровенно напуган намерением Арчи отволочь его к врачам, если понадобится, то и силой. – Оказывается, чай с медом и лимоном действительно обладает исцеляющим действием, – задумчиво отметил Арчи. – Чушь! – вознегодовал Улисс. Арчи издал короткий смешок. – Я и был здоров, просто немного расклеился. Но разве можно позволить себе болеть в такое волшебное время? Арчи смеялся в открытую. Улисс хитро щурился. У него были совершенно восхитительные морщины вокруг глаз, и Арчи не удержался – потянулся, чтобы дотронуться до них губами. Ну и до губ Улисса, раз уж он так рассиропился. Он отстранился и растерянно замер: Улисс жадно смотрел на него. – Ты очень редко позволяешь себе такое, – мягко заметил он, – почти никогда. А это так чертовски приятно. Волшебное время это рождество. Он нежно провел по его лицу рукой. Арчи подставился под ласку и закрыл глаза от странного, незнакомого удовольствия, связанного с чем-то новым, что он открыл в себе, чему открылся. Ощущению цельности, что ли. В чем-то похожем признавался и Улисс. Он вообще был невероятно разговорчив. Признавался, что думает о небольшой перепланировке их квартиры – и поглядывал на Арчи, требовал его мнения. Рассказывал какие-то невероятные семейные истории – и ждал, что Арчи будет делиться воспоминаниями из своего детства. Жаловался на раздолбайство и своеобразное чувство юмора коллег – и интересовался, как обстоят дела у Арчи. И все это – сидя на диване, перед столом, на котором возлежал огромный венок с тремя горевшими свечами из четырех. Арчи не удержался, отправил это изображение Захарии Смолянину. Он был почти уверен, что Лапочка заметит, что этот венок – отвратительно традиционен, полностью лишен новаторских дизайнерских и конструкторских решений, и вообще, таких штук на каждом углу тринадцать на дюжину. А Захария умилился: «Здорово. Вы там вдвоем? Передавай этому зануде привет». Арчи усмехнулся. Улисс поинтересовался, отчего. Арчи повернулся к нему, пожал плечами. – Сегодня замечательный день, – ответил Арчи. – И ничего ведь в нем особенного. Улисс только хмыкнул. Арчи прислушался: за стенами шумел дождь, кажется. Улисс отвлекся на новости. На венке горели свечи. Пока три, скоро они зажгут четвертую. И пусть это повторяется за годом год.