В память о свободе

В гостиной было тихо. Шотландия не знал о том, что хозяин дома решил отлучиться. Обычно Англия встречал Рождество именно у себя дома, и только приглашение королевы могло заставить его нарушить традицию. В итоге Скотт пришел именно к такому выводу. Единственным источником шума был непонятный лязг в подвале, а Шотландия прекрасно знал о том, что подобный шум создал точно не Артур Керкленд. Этот чистоплюй не полез бы в подвал. Стряхнув с плеч снег и сняв тяжелые сапоги, Скотт прошел в дом. – Томас! Брендон! Хотелось бы верить в то, что они в самом деле остались одни. Видеть самодовольную физиономию Англии не было ровным счетом никакого желания. Особенно в Рождество. Это слишком добрый и светлый праздник, чтобы портить его присутствием кого-то вроде Керкленда. Странно, но никто не отозвался. Нахмурившись, мужчина прошел в гостиную и замер. Вряд ли Ирландия мог поехать с Англией. Вернее, не так – вряд ли Артур взял бы его с собой куда-нибудь. Слишком буйный и до сих пор не окончательно покоренный, Брендон и по сей день был сильной головной болью для Англии. Особенно с тех самых пор, как их дом, после очень долгих и очень сложных переговоров, уговоров и интриг, покинула Джулия, любимая сестра Ирландии, которая обрела независимость от Великобритании. То событие просто переполошило их жизненный уклад, заставив вспомнить о том, что они не всегда были под английским владычеством, что когда-то они были свободными. Когда-то, в прежние времена, когда не надо было притворяться и лицемерить, когда не надо было переступать через себя и душить в зачатке собственную гордость. Они посмели забыть, но Ирландия не забывала. Она боролась до конца и в итоге вернула свободу, а у ее братьев, Ирландии Северного, а так же Шотландии и Уэльса, не осталось и намека на эту вожделенную, но навеки потерянную свободу. С тех самых пор конфликты в доме Великобритании стали делом весьма обыденным. Доставалось им всем, особенному самому буйному и несносному Брендону. Он постоянно пил, не просыхая, и дебоширил, порой просто ради того, чтобы потрепать нервы Англии, а тот терпел, иногда и сам применял силу, но чаще вкладывал деньги в развитие непокорной провинции, чтобы угомонить пыл Ирландии. Терять еще кого-то он не был намерен, и это понимали все. Понимали в том числе и Шотландия с Уэльсом. Но если первый и подражал действиям Брендона, часто выражая свое несогласие и поднимая восстания, то Томас, этот тихий и мягкосердечный юноша, не смел даже слова сказать поперек Англии. Кто-то мог лишь посмеяться над самым младшим членом британского дома и назвать его слабаком, но Скотт знал, что тут все совсем не просто. Лязг в подвале стал слышен куда отчетливее, а потому Шотландия уверенно направился в сторону коридора, и далее к хозяйственному помещению. Догадка тут же осенила его. – Брендон? Дверь подвала была заперта, но Скотт не был намерен церемонится или ждать чего. Не утруждая себя поиском ключа, он вышиб дверь ногой, благо, она была не особо крепкой. Он даже не удивился нисколько, когда увидел связанного Ирландию. Тот вырывался и пытался что-то сказать, но его рот был закрыт повязкой. – Черт… Да, Англия порой тоже не церемонился. Должно быть, Брендон как-то особенно сильно вспылил, если дело закончилось этим. По крайней мере, сейчас Ирландия был связан веревками, сидя на стуле, а не прикован цепью к собачьей будке, как в один из прошлых разов. Скотт тут же подошел к нему и развязал его руки. Мужчина мотнул головой, требуя снять повязку, но Шотландия отмахнулся. – Что ты опять натворил? Напился? Или разбил очередной чайный сервиз? Как же меня это достало… Шотландия продолжил бы причитать, но Брендон вырвал из ослабшего захвата веревок руки и сам убрал проклятую тряпку. – Он сам напросился! – Ты вынудил его? Конечно, Скотт названного брата вовсе не порицал, скорее даже напротив. Потрепать нервы Англии – дело святое. Но здесь явно что-то было не так. Не так, как обычно. – Не я! – Ирландия повысил голос. – Адерин! – Что? Брендон часто называл Уэльс этим именем, которому давно было пора кануть в лету. Его прежнее имя, отобранное вместе с самобытной культурой, языком и свободой. – Он ударил его, я сам видел, – с почти буйным тоном прокричал Ирландия. – Он чуть не убил его за то, что Адерин сказал что-то на валлийском. Я не намерен молчать. Руки мужчины были развязаны. Справедливо решив, что дальше он сам как-нибудь справится, Шотландия поспешил прочь из подвала. Быстрее найти Томаса, узнать, что с ним. Ведь Скотт не понаслышке знает, что рука у Англии тяжелая. Им всем от него доставалось. Особенно Уэльсу, который загремел в английский котел первым. Не зря же у него дрожали руки, когда рядом появлялся Артур Керкленд. Отобрать у страны и целого народа язык – это пытка. Навязывать новые, чуждые для них устои – издевательство. И это Шотландия тоже слишком хорошо понимает. – Томас! Уэльс, отзовись! Он мчится наверх. Возможно, тот найдется в своей комнате, возможно – но нежелательно – в покоях Англии. Надо его найти. Непременно. Скотт это скрывает, но Томас слишком ему дорог. Это их тайна – взаимная привязанность и сильная сердечная любовь. Тайна, о которой лучше не знать. Такая же тайна, как и то, что оставшись наедине, Шотландия и Уэльс разговаривают на валлийском языке, чтобы часть культуры Томаса не умерла окончательно. – Томас! Первым на пути был рабочий кабинет Англии. Там никого не нашлось. Далее комната Артура, которая так же пустовала. – Адерин! До чего же редко это имя звучало в стенах дома Великобритании. На самом деле очень редко и лишь в те моменты, когда отсутствовал хозяин огромного и вычурного поместья. Ведь и имя это под запретом. – Я здесь. Уэльс появился из-за угла. При свете нескольких свечей в канделябрах Скотт тут же разглядел посиневшую ссадину на его красивом и вечно молодом лице. Губа была разбита, а на вороте разорванной рубашки виднелись темные пятна. Явно кровь, уже засохшая. – Что… произошло? Отчего-то внешний вид Уэльса стал для Шотландии потрясением. Неужели он мог вызвать столь сильный гнев Англии. Такой тихий, почти незаметный, всегда молчаливый и спокойный. Артур уже лишил его всего, чего же еще ему надо? – Все в порядке. Томас натянуто улыбнулся, а после поспешил отвести взгляд. Разумеется, ничего не в порядке. Как бы сильно не забил Англия этого парня, тот все равно отчаянно жаждал свободы. Они были свободными когда-то. Скотт все помнил, лучше всех прочих в мире он знал именно Уэльс. Они были очень похожи, у них многое совпадало. У них были похожие земли, на которых практически невозможно что-либо выращивать, у них были болота, от которых они сами и мучились. У них был азарт к жизни, несмотря на многие лишения. Они были вольны, точно холодный ветер, что тревожит листву на вековых деревьях их таких похожих лесов. Они никогда не были пахарями, но были скотоводами. Они не сидели на месте, всегда были в движении. Они наслаждались свободой до тех пор, пока у них не отобрали эту свободу. Сначала у Уэльса, которому явно больше досталось, а потом и у Шотландии. Они могли сойти за товарищей по несчастью, но их отношения были куда более глубокими и долгими, чем только мог подумать Англия. Хорошо, что он не узнал о том, что на самом деле связывает Шотландию и Уэльс. Он бы точно сыграл на этом, давя на больное место и используя чужие слабости в своих интересах. – Адерин… Скотт подошел к нему ближе. Тот чуть заметно улыбнулся, на сей раз вполне искренне. – Ты давно меня так не называл. Должно быть, с тех самых пор, как они перестали быть свободными. Или это было позже, когда Шотландия смирился? Когда стал жить не ради себя, а ради этого милого скромного юноши, что всегда был у него на виду. Не ради жизни, а просто в память о свободе… Подобные мысли всегда пугали, но у Скотта в самом деле был повод жить. И повод этот стоял перед ним, щурясь от неяркого света свечей и потирая тонкой ладонью ушибленную скулу. Поддавшись порыву, Шотландия протянул руки вперед и обнял его. Обнял крепко, но при этом нежно. Обнял так, как обнимал лишь его одного, самого любимого и дорогого. – Я уничтожу его, – с нотками злобы сказал Скотт. – Он за все ответит. А список грехов будет длинным, хотя бы перед одним лишь Уэльсом. Ему и правда досталось сильнее, чем Шотландии и Ирландии. Но Томас лишь положил голову на его плечо и спокойно выдохнул, явно ощущая себя сейчас в полной безопасности. – Не надо. Прошу тебя, не говори таких слов, – мягко сказал он. – Ведь сегодня Рождество. – Но ведь… – Я прошу. На сей раз тон Уэльса несколько тверже. Он приподнимает голову, чтобы посмотреть в глаза того, кого так сильно любил и любит уже несколько столетий подряд. – Я люблю тебя… И это все, что может сказать Шотландия. Он должен признать, что слишком слаб и немощен, но Уэльс одним лишь свои существованием дарует ему силу. Жить не ради мести и даже не ради ненависти. Жить в память о свободе, надеясь на то, что они смогут когда-нибудь вернуть себе волю. И быть свободными вновь, вместе…