Триптих

Жестом доброй воли Ямамото позволяет Хаято кончить, - самостоятельно, разумеется, собственноручно, - после того, как нашпиговывает его рот спермой под завязку, стягивает распахнутыми пальцами узкое горло ровно под подбородком срезом крепкой ладони и смотрит, как Гокудера давится горьким семенем, рефлекторно выталкивая из глотки, ощущая болезненное биение чужого кадыка где-то в центре переплетающихся линий ладони. Видит западающую, слезящуюся бездну зеленущих глаз, подернутую влажным, бешеным блеском ярости, закатывающиеся белки, покрытые сетью красноватых прожилок; видит влажные белесые подтеки над ямкой подбородка. Выпускает шею, и Хаято хватает воздух жадной порцией, вытирает рот тылом ладони, а Такеши упирает его лицом в перепачканный пах, держа за волосы, заставляет вылизывать досуха, елозит мокрыми, разъебанными губами по опавшему херу, а потом тянет за волосы и смотрит в его лицо. Выжирает непроницаемым антрацитом, втягивает глубже в воронку персональной невменяемости, отпечатывая каждую черту на пленке сетчатки. Гокудера хорош, когда все еще возбужден. Вытолкнутые под кожу швы вен на взмокших висках, неукротимая, пламенная ярость в зрачках, растянутых до узкой кромки радужки, разбитый рот и размятый по щекам клюквенный румянец. Ямамото выпускает чужой затылок из хватки и теряет к судорожно отдрачивающему Хаято даже минимальный интерес, сосредоточиваясь на какой-то точке за его спиной, неспешно застегивает ширинку, разворачивает завернутые рукава рубашки, взъерошивает волосы на затылке и отходит к кровати, задумчиво опускаясь на край. Гокудера прижимается лбом к рельефным, узорчатым обоям, тяжело дышит и быстро дрочит - трусы натянуты между разведенных коленей, ладонь скользит между ног. Вверх-вниз. Вверх-вниз. - Подними рубашку. Хаято поворачивает голову: Ямамото внимательно наблюдает, положив подбородок на подставленный кулак, чуть наклоняет голову; Гокудера послушно подхватывает края нерасстёгнутой рубашки, липнущей тканью к провалу между лопатками, тянет вверх, обнажая худые бедра, скоро мелькающую между ними ладонь и тяжелые, блестящие кольца на пальцах, обхватывающих влажную головку члена. Смотрит, как смотрит Такеши. Поддерживает рубашку локтем и вталкивает пальцы в рот, вылизывая ледяные ободки колец, фаланги, блестит языком между, - глаза катятся под веки, а ямамотовские - сплошные черные провалы под густыми углами теней. Кончает, покрывая коркой спермы настенный рельеф, дышит через рот, как астматик, падает назад - спиной в противоположную стену, вытягивает ноги в нерасшнурованных массивных ботинках, шарит по полу грязной ладонью, все еще долавливая эйфорические звезды. - Кинь сигареты. Ямамото дотягивается до стола, кидает пачку, которую Гокудера ловит налету, зубами достает сигарету, прикуривает: во влажных, искристых всполохах огонька, между пальцами - натянутые вязкие нити, как и те, что покрывают бедра. Пару тяжек курит спокойно, потом поворачивает голову к Такеши, недвижно застывшему на кровати. - Хочешь еще? - облизывает рот, кивает на собственные голые ноги, повернутые коленями к потолку, пару раз похрустывает шеей. Ямамото словно выныривает из транса, встряхивается. Поднимается, осматривается вокруг, - словно он может что-то оставить в комнате Мукуро, - щурится и ведет плечами. Отрицательно кивает, подхватывает с пола пиджак, отряхивает и перешагивает через раскинутые гокудеровские ноги, - выходит, тихо прикрывая за собой дверь. Вонгола спит. Его шаги растворяются в выглаженной, вымеренной тишине коридоров, но Рокудо вылезает из чужого тела раньше, чем перестает их слышать, - как только защелкивается замок; сбрасывает, как шелуху, несоразмерные собственным, плечи, ноги, запястья, локти и горло, тушит недокуренную сигарету о палас, не понимая, как Гокудера может курить эту дрянь, строительной пылью оседающую во рту, - но антураж есть антураж. Кое-как поднимается, морщась от боли в запястьях, трогает нижнюю губу и скулу - перед отсосом Ямамото провел его лицом по обоям, картинно позаламывал руки за спину и повыворачивал запястья, как дверные ручки; Мукуро забирается в горячую ванну и падает ямкой затылка на бортик - волосы плавают на поверхности растекшимися клубками туши, тело ноет, а во рту острый привкус Ямамото с налетом «лаки страйк». Растирает по небу, трогает ватным языком изнутри распухающую губу. Веки схлопываются, а чужая личность отстает от каркаса собственной большими пластами картонных хлопьев: отлипает шелухой мелких привычек, жестовых вариаций, тонкостей мимики. Рокудо распадается на молекулы, пальцами ног выкручивает кран до абсолютного кипятка, вскипая собственной индивидуальностью до болезненного обострения. Тысячи раз поделенной на чужеродные персоналии, раздробленной в неисчислимых переодеваниях и примерках: эквилибрист человеческой природы, талантом к влезанию в чужие тела, приравниваемый к оскороносной голливудской диве, меняющей образность быстрее колебания секундной стрелки. Мукуро выдрочен и благословенно опустошен, - ловит даосистские ритмы в пятнах капающей воды, всполохами кругов расползающихся у его щиколоток; растирает пальцами отпечатанные ленты чужой хватки на горле. Млеет. Ямамото всегда приходит ошеломительно, беспрецедентно голодным: от него несет неуемной жаждой, свежей кровью и непрожаренным мясом; Такеши пахнет только освежеванным безумием, перетянутым дряхлыми лоскутами остаточной воли - Рокудо его чует, ловит на язык и втирает в десны, как кокаин, чует сквозь часовые пояса, сводки о погоде и авиатрассы, что пролегают высоко над головой: визуальные, почти ощутимые: пунктиры самолетных рельс, по которым Ямамото рассекает океан; другие пути - под юрисдикцией Мукуро. И проводник, и гид, и экскурсовод - его пленит, очаровывает и немного забавляет шаткость, нерешительность, но вектор такешевских шагов, отпечатывающихся на адских дорогах сорок шестым размером. Мукуро не зовет - Ямамото идет к персонифицированному безумию самостоятельно. Лишь с маяком его спины на горизонте. Хорошо. Не совсем его. Такеши несколько болен. Слегка помешан. Немного одержим. Его звериная, неукротимая жажда до Хаято втапливает Мукуро в ужас и восхищение. Ямамото хочет всегда (его - это Гокудеру, а не Рокудо), тащится загнанным псом к гокудеровским ногам после очередной резни, оставляя кровяные отпечатки лап на ковре, капает едкой, неостывающей слюной на коврик перед дверью, беззвучно воет, сцепляя зубы на загривке и вминая лицом в подушку, нещадно раздирает на части; запах смерти, в который Такеши одет, как во фрак, сидит как влитой - у Рокудо снова встает, когда он вспоминает эту тлетворную отдушку, которой несет от ямамотовских рук; он сжирает любую подставленную подделку, фальшивку и брак без разбора; Рокудо кормит его с ладоней и подставляется сам: голыми венами, обнаженным горлом, беззащитной спиной под беспощадные челюсти. Ловит свои эмоциональные плюшки. Окей, не совсем свои. Перед зеркалом Рокудо снимает косметический визуальный скальп: выглаженный бархат кожи вспухает новой формой, проявляясь как карандашная обрисовка объемной фигуры: перетянутые через плечи ремешки белесых шрамов, расплывающиеся пятна ожогов на животе, сигаретные вмятины - далеко не все от Такеши (Мукуро много с кем трахается), но процентов сорок - точно. С тех пор, как Ямамото понял, что ему можно. Рокудо беспринципный, Рокудо безжалостный, Рокудо затейник и фантазер, - он шутливо ковыряется у Ямамото в мозгах, сверлит ядовитыми иглами выпущенное подсознание, дифференцирует его либидо на простые категории: «садизм», «извращение», «сублимация». Приправляет итальянским матом озлобленного Гокудеры, - и никто из них уже не понимает, где заканчивается Рокудо и начитается Хаято. Такеши не остывает даже после двух лет их связи: его - со спроецированным Мукуро Гокудерой; и Рокудо гадает, насколько хватит запаса его безответности, а пока он вылизывает с поясницы до хребта и всегда - как впервые - обезбашенно шепчет в затылок, как мантру, и заедает ночные кошмары хаятовскими пальцами. За спиной - сошедший первый жар и сотни разменянных комнат в придорожных мотелях с застиранными простынями и скрипящими пружинами, ночи в чужих комнатах, бегство с семейных корпоративов за быстрой дрочкой и отсосами. Легкое БДСМ с кипяченым воском, бондажем, изолентой и булавками; игрушки: анальные пробки, шарики, кляпы, наручники и втулки, затушенные о реберные проемы сигареты, рубцы от проколов и колец, сеченый шрам от поцелуя такешевской катаны на лопатке, и неуемная тяга в перспективе. И даже. Два Гокудеры. Ямамото мало. Он прямолинейно честен в своей алчности. Рокудо пьет ледяное шампанское, от которого стынет в горле, и расписывается в собственном ничтожестве, лакая чувственные крошки с чужих поминальных столов. Он в своем теле. Он в себе. А не в ком-то еще. *** Два месяца назад. Гокудера Хаято курит левой рукой. Он либо прикуривает одну от другой, либо целует огоньком потертой «зиппо» незажженный кончик, зажигалка всегда лежит где-то под ладонью, сигареты расфасованы по внешним и внутренним плоскостям одежды, как у сраного Копперфильда. Он держит сигарету в левой, в правой - ручка, клавиши ноутбука, телефон или бумаги, Гокудера спит по 4 часа в сутки, несколько лет плотно сидит на амфитамине, выводит себя на новый уровень человеческой механизированности, превращаясь в слаженно работающую машину с периодическими нервными срывами/сбоями и неконтролируемыми приступами гнева, находящими реализацию в коротких «зачистках», на которые Вонгола богата 24/7, и под которые в отчетах Гокудера подводит вспышки своей ярости, вуалируя под крайнюю необходимость и возможность «размяться». Хаято живет в мире чисел и букв; Хаято обрабатывает информацию посредством перевода в собственноручно выведенную систему знаков и символов (совсем недавно получившую полноценное обоснование в его голове); анализирующая пропускная способность четко профильтровывает поступающие сведения, оставляя за гранью его интереса все, что охватывается биологической человеческой сущностью и не имеет прямого отношения к работе. Со смертью первой жены Савады три года назад, Хаято до поднебесья взрастил свой комплекс вины, трансформируя в межгалактическую ответственность, с присущими особенностями характера вталкивая иллюзорную некомпетентность в одну из свойственных ему крайностей. Оставляя за бортом выбранного вектора все внутренние дестабилизаторы, сводя любую потребность к чисто автоматизированному действию, он отгородился от семьи четко сконструированной стеной педантизма со всем присущим его натуре энтузиазмом. Контакт с любым из Хранителей, выходящий за рамки профессиональной деятельности, был сведен к абсолютному нулю. Только он и его долг. Хаято просто никто не сказал: «Проверь, блять, исходные положения». Когда Ямамото пришел и остановился у стола, Гокудера только вздернул голову, затем - бровь, и, не получив моментального ответа, вернулся к статистической сводке: общий объем перепроданного оружия и наркоты с утечкой пары партий по новообразованным финансовым каналам Альянса, от которых Вонголу старательно отводили на протяжении полугода, а в результате - полусорванный контракт и неустойка в пару миллионов евро, пока чья-то жирная вена подпитывается новой денежной иглой. Концы исчезали в паре гипербыстро образовавшихся и фатально скоро ликвидировавшихся фондов месяц назад, учреждавшимися подставными лицами, едва говорящими на английском - Гокудера потянулся к отчету Хабари, проверявшему мексиканца и парагвайца, которые и договоров-то в глаза не видели, продавая сувениры каждый в лавке своего аэропорта. В который раз мысль упиралась в: кто. блять. на этот. раз. - Гокудера, - он вспомнил, что Ямамото все еще в кабинете, только когда тот заговорил, вздернул голову и свел брови к переносице, стягивая очки и растирая болящие веки. Подкатывал новый откат, Хаято заел сухие губы фильтром новой сигареты, прикуривая и откидываясь на стуле. Они с Такеши давно не разговаривали. Полтора месяца назад Гокудера отчитывал его за космический счет, выставленный владельцами полигона, после того, как Ямамото и его подразделение в учебных целях едва не сровняли с землей пару гектаров леса, которым Италия итак не слишком славилась. Такеши только отшучивался, что нужно было договариваться с военными, а не левыми конторками, Хаято был согласен, но менее виноватым от этого Ямамото не становился. Менее раздражающим кретином-переростком тоже. - Что? - вспомнив, что нужно ответить, Гокудера заторможено кивнул на стул напротив, подтолкнул к Ямамото пепельницу, сосредотачиваясь на крошечном лоскуте заусенца на собственном большом пальце, отдирая быстрым движением до выступившей кровавой полоски, перекладывая сигарету в другую руку и прижимаясь губами к легкому повреждению. Автоматически постучал по клавише пробела, возвращая к жизни погасший экран. Циферблат настенных часов подгонял равномерным тиканьем и кожно ощутимым подрагиванием секундной стрелки; прямо пропорционально убегающим минутам наливалась раздражением персональная гневная шкала, выводя Хаято на следующий уровень злости от бездарно проебываемого времени и проламывающей пол пропасти неловкого молчания. - Что у тебя? Ямамото держал в пальцах конверт, манжеты рубашки были окольцованы легкой кровавой кромкой, выражение лица никак не идентифицировалось по новым гокудеровским стандартам, а по старым - всегда старательно Гокудерой избегалось, а теперь он был в мысленном тупике по поводу того, какого хуя этот кретин забыл в его кабинете с нечитабельным ебалом и абстрактной целью посещения. Слова встали где-то под кадыком, Гокудера потерял терпение, вернувшись к открытому экрану ноутбука, неопределенно взмахнул кистью, рассыпая пригоршню пепла по запястью. - Положи на край. Такеши замер на пятках, а потом качнулся вперед, оставил пустой конверт и молча вышел, поскрипывая своими новыми ботинками. Рокудо был в городе и почти не занят - таскался с варийским новичком по вонгольским борделям, игрался в хорошего копа, учил парнишку выбивать долги и завязывать «сицилийский галстук». Зазвонил телефон. Гокудера уронил лицо в подставленные ладони, надавливая обкусанными пальцами на тонкую кальку мягких век и отсчитывая бьющий в кончики ускоренный пульс. Потянулся к смартфону, прокашливаясь и параллельно открывая бухгалтерскую сводку за последний месяц. В перспективах - снова разворачивать широкомасштабную дипломатию и рассеивать Хранителей по боссам Альянса. Блядство. Бичество. *** Рокудо Мукуро - единственный, кто отсутствует. Хаято молча закипает, полируя взглядом настежь закрытую дверь в конференц-зал, пару раз промахивается мимо пепельницы, костром-шалашиком набитую поленьями окурков, сыплет пригоршнями молчаливой злости и опадающим пеплом, сея и то, и другое в пределах своего личного пространства. Заглядывает в отпечатанные, замятые в углах листы перед собой, просматривает в тысячный раз, отмечая новой чередой пометок на полях и в тексте - поверх старых, придерживает фильтр зубами, пускает дым через нос и периодически посматривает на Тсунаеши, спокойно сидящего по левую руку. Ламбо громко зевает, трет покрасневшие, заспанные глаза с влажной сонной пленкой, которые, после быстрого взгляда на кипящего Гокудеру, вновь влепляет в экран планшета, с умным видом загружая очередной зомбо-квест. Рехей - единственный, кто не сидит на месте: похрустывает перемотанными бинтами костяшками, ходит вокруг стола, меняя темп и направление через каждые 5 кругов, заглядывает в окно, в телефон, в экран Бовино, что мастерски расправляется с армией оживших трупов, сохраняя лицо крайней сосредоточенности и вселенской серьезности. Реализует неумную энергию любыми способами и любой активностью, и, если бы не костюм, плотно облегающий разворот плеч, уже бы пару сотен раз отжался от земли. Хаято постукивает пачкой сигарет по столу, смотрит на Хибари, со скрещенными на груди руками откинувшегося на спинку стула, который спит с непроницаемо-суровым лицом и сведенными к переносице бровями. Переводит взгляд на Ламбо, на непрерывно нарезающего круги Рехея, бесится, тушит недокуренную сигарету, прикуривает новую. Савада сидит, положив подбородок на скрещенные пальцы, безразлично смотрит в середину стола, поблескивая мягким, небесным светом в глубине глаз, подсвечивающим радужку осветленной нугой. Хаято открывает рот. Сначала появляются каблуки с тяжелыми металлическими набойками, затем - обтянутые кожей икры, худощавые бедра, Рокудо материализуется в центре стола, как главное блюдо, приоткрываемое серебряной крышкой, - очень неспешно и постепенно, словно проступая собственным контуром и набирая цветовую интенсивность. Он лежит на животе, подогнув ноги, устраивается подбородком в чаше подставленных ладоней, лукаво улыбается, поблескивая гетерохромными глазами, и смотрит прямо в лицо Савады, чуть изгибающего в вопросе бровь. Сасагава останавливает свой незапланированный кросс, Бовино выныривает из экрана приставки, Кёя приоткрывает один глаз. Тсунаеши тянет вверх уголок рта - легко и снисходительно, Мукуро нравится быть в центре внимания, он откидывает за спину стекающий с плеча тугой хвост, боковым зрением улавливая вскипающего от ярости Гокудеру. - Ты, блять, ахуел? Какого хера ты вытворяешь, заставляя Десятого ждать? - прибитый самоконтролем, притихший, набирающий обороты голос разъедает тишину, Гокудера полыхает праведным гневом, вылетая из стула, словно пробка из шампанского, комкая края лежащих под ладонями бумаг, - какого ты, блять, вытворяешь?! Кольцо неконтролируемо зажигается красным язычком, Тсунаеши приподнимает ладонь, заставляя Хаято замолчать и сесть. - Давайте начнем, - мягко и бескомпромиссно предлагает Савада. Рокудо чувствует себя капризным, разбалованным ребенком, которого защищает большой и сильный взрослый, списывая все выходки на дефекты воспитания и малый возраст. Всего-то несколько циклов перерождения. Хаято притупляет ярость, краснеет, обращается к своим листам, полностью сосредотачиваясь на повестке дня - дает бухгалтерский анализ, травит цифрами, разжевывает, что они скатываются в минус, потому что в Альянсе крыса/или несколько; Рокудо снова исчезает, через секунд тридцать оказываясь у Кёи за спиной, скрещивает ладони на уровне его ключиц, опирается предплечьями на плечи и внимательно слушает сплошное бла-бла-бла, кивает. Ощущает, как Хибари деревенеет под руками, наливаясь бетоном прямо пропорционально сливающемуся терпению, Мукуро кладет голову ему на макушку. Все смотрят на Хаято, Такеши - не прерываясь. Он оборачивает Гокудеру в кокон собственного взгляда, ловит каждое слово, как маленький щенок, не двигается и, кажется, даже не моргает. Словно Хаято существует в этой комнате только для него. Рокудо тяжело вздыхает, театрально расстраивается, что его маленькое шоу в стиле «черно-белый мюзикл» осталось неоцененным, но все слишком ожидаемо - Ямамото давно перестал видеть кого-то еще. У Мукуро болит горло, иллюзорно замаскированное под бархатную кожу. Гокудера раздает личные дела и собранные материалы, распределяя нарытую на Боссов информацию между Хранителями. Такеши достается Дон Пидрилло [так зовет его Рокудо за совершенно необъяснимую страсть к маленьким азиатским мальчикам] - скользкий головорез, бывшая правая рука Дона Сквояджи, прикончивший собственного Босса, чтобы занять его место; Рокудо едва не стонет от разочарования, когда ловит папку с фотографией Каваллоне внутри; показательно раскрывает перед глазами Хибари - как_будто_тому_хотя_бы_немного_не_похуй, - захлопывает дело. Гокудера минимизировано отомщен, отдает Хибари его же увесистую папку с проверенными парагвайцем и мексиканцем, подкидывает пару дел, перспективно связанных с тем, кто ими прикрывался, остальных распределяет между Бовино и Сасагавой. Все довольны, все счастливы, все свободны. Ямамото перегибается через стол, указывает пальцем в строчки, что-то уточняет у Хаято, упирающего взгляд в листы и сухо инструктирующему по деталям, нервно дергает запястьем, когда Такеши прикуривает от его зажигалки, а Хибари заламывает Мукуро ладонь в обратную сторону - даже перчатка не амортизирует, неспешно поднимается. Рокудо чувствует б.о.л.ь и пересохшее горло. Игольчатый шар разрастается где-то в диафрагме, прорезая зазубренными иглами реберные дуги. - Хватит. Мукуро только разводит в сторону одну руку, безоружно улыбается, чувствуя, как неконтролируемо гнутся колени, Кёя брезгливо [жалостливо] морщится, выпускает его из хватки и быстро уходит. Зал пустеет. Рокудо ловит взгляд Тсунаеши и выцветает как анимация в power point. *** Семья Каваллоне обосновалась в каблуке итальянского сапога, затерявшись в географических обозначениях карточной легенды, - локация в районе набойки кажется Рокудо до безумия аппетитной, даже без отсылки к его сексуальным кинкам и фетишизму на обувь в стиле «унисекс». Он ловит на язык сочный, сладковатый запах винограда, окружающий невесомым коконом со всех сторон, растирает его по небу чувствительным кончиком языка в предвкушения солнечного вина, которым он беззастенчиво собирается вмазываться у Мустанга, циркулятивно пуская по венам многоградусное солнце, жмурится, почти в половину высовываясь из окна одетого в пуленепробиваемый костюм джипа, когда они проезжают семейные виноградники. Еще здесь пахнет едкой морской солью, ооочень дешевой травкой, жареным небом и медом. Рокудо голоден. Каваллоне - это мед. Цветочный, с острой песочной консистенцией, оседающей под языком, - расплавлен в цвете его волос, разогретый, горчащий гречишный - раскатан плавленой дугой по зрачкам, а улыбка.. - Каваллоне, - Рокудо показательно фамильярен, нагловат, замурован в ботфорты и легкую рубашку, расстегнутую на верхние пуговицы. Он выходит из машины, словно ступает на красную дорожку, морщась от солнца, как от обрушившегося шквала вспышек фотокамер, поправляет перчатки, натягивая поверх рукавов, и выуживает из кармана солнечные очки в стиле Роя Орбисона, поправляя за дужки отлаженным жестом школьной учительницы с дисков отцовского порно. - Мукуро, - Дино парирует обезоруживающе доброжелательной улыбкой, пространственно ограниченной свежераспустившейся сетью мелких морщинок у краев губ, смотрит кубиками льда, потопленными в горячем кофе; оба не отяжелены формальностью обращений, выхолощенные постоянной межнациональной дрессировкой и многоступенчатой дипломатией в разных точках глобуса. Они стоят напротив друг друга около машины Каваллоне, на которой Ромарио забирал Рокудо из аэропорта, Дино показательно расслаблен, умиротворен - и терпко горчит едва заметной настороженностью, а еще вкусной туалетной водой и солнечной пропиткой. Мукуро смотрит на крепкий разворот его плеч, затянутых в легкий серый пиджак, открытую шею над воротом футболки, небрежно зачесанные волосы и присыпанные золотистой пылью щетины скулы. - Рад тебя видеть, - маленькая уловка. Дино подчеркивает собственную приветливость ровно до предела своих интересов; он не спрашивает, какого хера на его территории делает вонгольская блядь, ожидая, что Рокудо проинформирует о цели своего приезда самостоятельно. Рокудо молчит, улыбается и лукаво щурит глаза, которые так и тянет присыпать песком, сшивая по выкройке сомкнутых век. Он только подхватывает свою сумку, перекидывает за спину удавку тугого хвоста и без приглашения заходит в каваллоновский особняк, оглушающе цокая железными набойками по многомиллионному паркету. - Как поживает Тсунаеши? - Мустанг принимает пас, потому что Мукуро может быть здесь по собственной воле, а может - по чужой, неясность способствует эмоциональной дестабилизации, а за чертову тучи лет управления наркокартелем, развернутой сетью стрип-клубов и расширенной магистралью для свободного отката прибыли с детской торговли в Восточной Азии, Дино стал куда более выдержанным, чем предполагала обманчивая внешность. - Для него есть причины быть не_в_порядке? - Мукуро, не глядя, скидывает сумку в руки появившегося слуги, делает неясное движение ладони в воздухе, отдавая мысленное распоряжение: впавший в транс юноша роботообразным движением разворачивается и удаляется в сторону второго этажа. Дино наклоняет голову, складывая руки на груди, с интересом наблюдая за театральностями Рокудо, и тот с грациозной ленцой обращает на него внимание, снимая очки и подозрительно закусывая край пластмассовой дужки: - Или тебе известно что-то, чего я не знаю? - гнет бровь, леденеет, Каваллоне кашляет в кулак, пряча легкую улыбку: в роли плохого полицейского Рокудо очарователен, но не убедителен. Дино не может отделаться от мысли, что от Мукуро несет порнухой: любительской, с большим энтузиазмом, но недостаточным техническим обеспечением. Кажется, Рокудо тоже. - Я просто не уверен, что он оправился с того инцидента, - Рокудо, вся Вонгола, весь Альянс, все пять пластов суши, эта Вселенная, несколько параллельных миров, с напряжением влепив глаза в экран, по которому крутят дешевый ситком: «Дни нашей Вонголы», трепетно переживают за главного героя Саваду Тсунаеши, ожидая, когда же он перестанет размазывать по дубовому столу сентиментальные сопли и убиваться по закончившейся/убитой женушке и возьмет уже за яйца собственную семью. - А, ты об этом, - Рокудо осматривается вокруг, отмахиваясь от фразы как от назойливой мушки, - все в порядке ты не против я приму душ хорошо спасибо во сколько ужин? - Мукуро поднимается по лестнице на второй этаж, рассматривая тяжеленые гобелены, размалеванные какими-то доисторическими безвкусными пейзажами. Дино качает головой. В 7. Рокудо чужеродный объект в его доме; Дино не может расслабиться, потому что Рокудо не делает абсолютно ничего. Что давало бы хотя бы минимальное основание считать, что он проводит расследование или имеет какие-то шпионские цели. Он больше похож на внезапно появившегося кузена 17 степени, предчувствующего скорую гибель баснословно богатого дядюшки и рассчитывающего получить кусок его состояния в обмен на доброжелательность, очарование и визуальные демонстрации обворожительных улыбок. Он флиртует с членами его семьи, опутывая иллюзорными сетями скромности и благосклонности, очаровывает персонал, заставляя пожилую потомственную служанку, - Марту, - только вздыхать в передник на безупречные рокудовские манеры и шепотом рассказывать Дино о почти аристократическом шарме Мукуро; болтает с самим Каваллоне об авангардном искусстве, итальянском джазе начала 20 века, постмодернистской литературе, задерживаясь в его кабинете до четырёх утра. Он уже неделю ходит по его дому в коротких джинсовых шортах, подкатанных на обрезках бахромы, валяется на крыше, пряча длинные, гладкие ноги и узкие плечи, перетянутые лентами белой майки под теневыми углами зонтика, пьет его вино, богемно заедая лучшими сортами сыра, катается на его машине - на его.блять. малышке. в. 240. лошадей., - к морю, сводит с ума его семью эротическими снами высокого рейтинга. Никто не понимает как такое возможно. Волна, связывающая узелками две охранные рации, все чаще ловит риторические вопросы: как у т.а.к.о.г.о человека может быть т.а.к.а.я. репутация. Хладнокровной, расчётливой шлюхи. Уже неделю Дино не может спать спокойно, потому что центр всеобщего внимания медленно, но верно смещается на Рокудо. Он остается невозмутимым, но его дом наполняется шорохами. Шепотом. О разноцветных глазах. О том, что Мукуро никогда не снимает перчатки. Что он не спит по ночам. За одним из общих ужинов кто-то просит показать Рокудо карточный фокус или достать из-за уха монетку [вообще-то просят не из-за уха] - он накрывает столовую иллюзией. Двое человек получают обморожение нижних конечностей III степени, одному ампутируют два пальца, четверо - переохлаждение и обезвоживание, иней так больше и не сходит с тусклых подсвечников, а осколки рагу приходится выкинуть. Теперь в семье говорят о престиже Вонголы. Авторитете, настоящей силе, уважении. Теперь его семья убеждена, что в Вонголе все самое лучшее. Дино вынужден уехать - он извиняется перед Рокудо утром, спешно поправляя галстук и запонки, пока тот запивает кофе тонкие ментоловые сигареты, хрустит виноградом и перекидывается с шеф-поваром заговорческими взглядами. - Что-то серьезное, Дон Каваллоне? - Мукуро неспешно затягивается, выпуская тугую струю дыма, приобретающую форму остроконечной орхидеи, которую точечно протыкает горящим кончиком сигареты. - Внеплановая проверка, - Дино залпом выпивает чай, когда худенький мальчишка, помощник повара, неуверенно мнется около Каваллоне, держа в руках бумажный пакет. - С изюмом, я надеюсь? - строго переспрашивает Рокудо, и парень заливается краской, упираясь глазами в его голые колени, приближаясь цветом лица к китайскому флагу, - Дон Каваллоне, Вы же не откажите шефу? - Мукуро насмешливо выгибает бровь и кивает Мустангу на мальчишку. Дино застегивает манжеты рубашки, прихватывает пакет и благодарно кивает. - Я буду завтра утром, - «только попробуй выкинуть какой-нибудь фокус». - Доброго пути, - «непременно». В пакете - только пара любимых кексов, а не самодельная взрывчатка. «Что я сделал не так, Дева Мария, если демоны искушают меня выпечкой, а не крутобедрыми красотками?» За Рокудо в его доме установлен тотальный контроль. Мукуро не отметает возможность, что отъезд Дино может быть ловушкой - пусть у Каваллоне терпение, отлитое из стали и обсыпанное вольфрамовой крошкой, но Рокудо - сверхмощный проводник с зашкаливающей электропроводностью, - выгорят даже самые прочные реостаты, а еще ему поднаскучила эта комедия, и надоело жариться под раскаленным солнцем, пуская на ветер бесценное время - оценивая риски и вероятность провокации, Мукуро думает, что ему плевать. Скажет, что заблудился, когда искал туалет. Что всегда хотел переспать с Каваллоне, но либо отсутствовала возможность, либо наличествовал Хибари. Придумает что-нибудь. Дино не идиот, и Рокудо это прекрасно понимает - разумеется, он не хранит основную документацию в кабинете и не хранит ее даже в сверхшвейцарском сейфе, следуя принципу: «Хочешь спрятать дерево - спрячь его в лесу». В спальне Рокудо еще не был, и ему неожиданно нравится. Он ожидал тяжелых, пыльных занавесок времен и цвета французской революции, кровати для полномасштабных многолюдных оргий, позолоты, римских портиков, лепнины, безвкусных репродукций ренессансной живописи, но Каваллоне удивляет неожиданным отходом от традиционности - минимализм, четкость линий, однотонная отделка. Мукуро находит макбук на прикроватном столике и, пока тот загружается, быстро осматривает комод, шкаф, книжную полку, выуживая из «Сборника испанской комедии» тонкую папку. Присаживается на край подоконника, подтягивает на колени загруженный ноутбук, быстро пробивает слабенькую защиту и вскрывает почтовый ящик. Бинго. Щелчок выключателя обрушивается световым шквалом. Но вместо лобовой пули до Мукуро долетает только утяжеленный каваллоновский взгляд, Рокудо дочитывает предложение и хлопком закрывает крышку, припечатывает сверху папкой погасшее надкусанное яблоко. Дино не кажется удивленным или рассерженным, он откровенно заебан и сначала стаскивает пиджак, проходя вглубь комнаты, вслед выпускает шею из захвата галстука, расстегивает рубашку и отходит к минибару, наливая себе выпить. - Если тебе не понравилась гостевая - ты мог просто сказать, - Рокудо думает, что у Мустанга нет с собой оружия, поэтому сейчас он выпьет, достанет пушку из ящика с двойным дном и прострелит ему черепушку из-под локтя. Мукуро старается сохранять спокойствие. - Там совсем нечего выпить, Каваллоне, - капризно поджимает губы, закидывает ногу на ногу, - не могу похвалить за сервис, сам понимаешь, - вздыхает, тяжелее товарного вагона. Выдох докатывает до Дино по каналам напряженных нервных рельс, и он выпивает залпом почти целый стакан. Крепко завинчивает крышку початой бутылки, легким броском транспортируя Рокудо в руки. Мукуро пьет и морщится, а потом переходит к главному, пока Мустанг, уперевшись руками в стойку, полирует взглядом поверхность. - И как же давно, Дон Каваллоне? - это не допрос, Рокудо слегка иронизирует и не выглядит серьезным; грязные, бесчестные игры с интригами, предательствами и большими ставками - это по его части. Дино его даже практически восхищает. - Два с половиной года, - Каваллоне не выглядит раскаянно, плечи не утяжелены бременем вины, он безразлично разводит руками и устало улыбается, даже не пытаясь оправдываться. Не в чем, - после того, как Савада заморозил 20% активов Альянса. Рокудо ненавидит мафию; проповедником высоких духовным качеств и христианским моралистом его не назовешь. Он понимает Каваллоне, который не захотел прогибаться под малолетнего соплежуя в ущерб собственным интересам. Он обходится без заламываний рук и сокрушенных падений на колени: «Как ты мог, блять, как ты мог». Мукуро ловко спрыгивает с подоконника и спиной падает на кровать, катая полупустую бутылку по своему животу - от краев ребер до краев бедер, задумчиво смотрит в потолок, материализуя в воздухе крупные цветные точки, плавно соединяя разноцветными линиями. Вонгола--Каваллоне--китайские группировки--сеть тайваньских притонов. Обособленно рисует два прямоугольника, - Дино поправляет на четыре, - для отмывания. Рокудо думает, как они могут на этом сыграть. Остальные семьи располагаются по кругу, и Мукуро задумчиво сцепляет их с тонкими каналами, натянутыми между остовами главных действующих фигур. Де-юре Рокудо должен предъявить ему обвинение, разъяснить права и немедленно связаться с Вендиче. Де-факто он ненавидит мафию и все, что с ней связано. Де-факто на кровать рядом с головой падает пакет травы, зажигалка и свежая, хрусткая бумага. Мукуро запрокидывает голову и ловит чужой взгляд, рассыпаясь угольным хвостом по бежевой ткани. Улыбается. Дино неспешно проходит к двери, защелкивает замок и выключает свет. Все в сладковатой, приторной дымке. Кавалонне на вкус неожиданно горчит. Мукуро курит из его пальцев, пока Дино вылизывает узкие плечи от края до края, зацепляясь зубами на пике хребта, и шепчет, что Рокудо до ахуения сладкий. Противопоказан диабетикам. И что это в нем - не самое страшное. Вокруг - разбросанные перья документов, разлитый ром и битое стекло, - и ни одного пореза. Комната идет легкой рябью, как при хуевой съемке. Дино смеется. У Мукуро раскалывается голова. Они прощаются в аэропорту, сухо пожимая друг другу руки, Рокудо зачехлен на все пуговицы белой рубашки, не смотря на жару, Каваллоне постоянно смотрит на часы и оттеняет улыбку только мягким блеском в глубине глаз. Мукуро везет в Японию чудесную выгодную сделку и хорошую погоду. *** Мукуро беззаботно болтает ногами, сидя на краю хаятовского стола, пока Гокудера сосредоточено сканирует привезенные документы, осматривается вокруг, не находя абсолютно ничего примечательного в горе бумажного хлама и сгруженных на пол книг по аналитике и статистике. - Хочешь сказать, Каваллоне хотели подставить? - Хаято трет глаза под стеклами очков, еще раз вглядываясь в длинные ряды четко выстроенных цифр, переезжающих с одной страницы на другую вслед за распечаткой банковских переводов. - Я хочу сказать, что Каваллоне больше года прикрывал задницу Вонголы в Западной Азии, - неохотно, показательно медленно, с ленцой объясняет Мукуро, поправляя перчатки между пальцами, - и пока наши поезда с кокаином и сирийскими автоматами беспошлинно катались по его территории, Каваллоне терял людей и ничуть не меньшие деньги. Рокудо перегибается через клавиатуру от компа, залезает рукой в толстенную папку, разложенную Гокудерой на составляющие, открывает на одной из страниц и указывает на два коротких наименования. - Торрегросса и Эспозито, - Гокудера роется в дворце памяти, выуживая информацию: две группировки с сицилийского дна, разбавлявшие вонгольский дешевый героин и прессовавшие их поставщиков в Китае, - да-да, сладкий, мы думали, что они слились после переназначения клановых китайских лидеров, но, как оказалось, мальчики работали через подставных лиц и весьма удачно. На самом деле Мустангу надоело отстегивать им по 15% и находиться под постоянным риском разоблачения со стороны, Мукуро хочет продолжить, но Хаято щелкает пальцами и вздергивает голову: - Если бы вскрылись переводы, Вонгола обязана была бы выплачивать издержки Альянсу, развязывать войну с Каваллоне, пока эти ублюдки спокойно раскупали бы наши акции, - сигарета перекатывается из одного угла рта в другой, пока Гокудера самостоятельно, без его помощи достраивает логические цепочки, и Рокудо подмечает этот жест, который нужно будет прорепетировать перед тем, как показывать Ямамото, - а.х.у.е.т.ь., - Хаято качает головой, понимая, что если бы не эта случайная поездка, очередной кровавой бойни было бы не избежать. И это как раз тогда, когда Десятый только оправился. Мукуро думает о том, что если бы Лоренцо Эспозито не нахамил ему пару лет назад - все могло сложиться иначе. - Я пойду? - Мукуро опускается на пол - его угнетает однообразная, бесцветная обстановка, и случайно сметает со стола запыленный конверт. Поднимает и оборачивается к свету, держа против солнца, не отягощает себя тактичностью - нечасто встретишь в кабинете Гокудеры что-то столь...бесполезное. - Это даже не взятка и не грязные компрометирующие фотографии, - Рокудо иронизирует и дергает уголком рта и расстроенно вздыхает, - очень скучно, Гокудера-кун. Конверт абсолютно пуст, а Мукуро смотрит на хаятовское лицо, выгнув бровь и наблюдая, как его мгновенно переклинивает: вспыхивают злостью глаза, стягиваются к переносице нити бровей, а фильтр едва не крошится в труху между зубов, - он резко перегибается через стол и выдирает из пальцев конверт, заминает в углах, и всовывает в ящик стола, захлопывая с оглушительным треском, матерясь сквозь зубы на смеси итальянского и английского. - Это, блять, не твое дело. Катись нахуй вообще отсюда, - неопределенно машет рукой, бестолково и показательно утыкаясь лицом в выключенный экран, шарит рукой по столу, нервно прикуривая потухшую сигарету, старательно открещивается от присутствия Мукуро в его личном пространстве. Если бы не реакция - Рокудо не обратил бы на это ни йоты внимания. У Хаято загораются кончики ушей, а шея над замятым воротом рубашки идет неровными лоскутами пятен. О. Перед глазами - рези помех, кольцо Ада выжигает палец до кости, и Рокудо, разворачиваясь на каблуках, выходит из чужого кабинета, с размаха захлопывая дверь. *** Ямамото недоступен. Ямамото в самом сердце Америки. Ямамото сидит где-то на трибуне, держа плюшевый макет гигантской ладони с выставленным указательным пальцем. Рокудо целует выключенный экран телефона. Рокудо придавлен к крайней границе Японии. Рокудо подпирает позвоночным столбом угол кровати, выедает зубами кожу на собственных запястьях и вытирает слюнявые руки о голые бедра. Кольцо Ада выжирает его изнутри, оставляя зияющие, бездонные пустоты, обугливающиеся по краям и расползающиеся рубцеватой паутиной по внутреннему каркасу; Мукуро теряет ощущение цветового спектра - яркость и резкость притупляются, сглаживаются, бешеные, диаметральные контрасты тускнеют и выцветают, выкрашивая его мир в размытый однообразный монохром, Рокудо давно не чувствует вкуса, если тот не порожден его воображением и ментальной памятью, не различает оттенков запаха, кожа разглаживается, забывая о разбросанных по ней шрамах, обтягивая сплошные обломки проступающих костей, - фантомная боль уходит вместе с реальной. Мукуро забывает, что значит быть человеком. Гашиш--спиды--лсд--дезоморфин--героин. У Рокудо своя собственная разлинованная шкала. Э.м.о.ц.и.о.н.а.л.ь.н.а.я. Каждый раз, чтобы всколыхнуть ровный, статичный фон собственной эмпирики ему требуется все более сильный катализатор. Мукуро незапланированно ловит даосисткий ритм - вершина синусоиды так восхитительна только из-за предвкушения предстоящего ската; стимуляция эмоций положительным давно исчерпала себя за неимением более, чем 20 вариантов, Рокудо кажется, что он несомненно жив, когда ему ахуительно плохо. Раньше «плохо» было определенной в сознании категорией с четко-очерченной границей - Мукуро очень нравилось контролировать свое «плохо» в обозначенном диапазоне, страдать по плану в своей уютной зоне комфорта, изредка подкармливая своих демонов освежеванной чувственностью; с тех пор, как границы растушевало - собственные действия приобрели странное свойство возвращаться утроенной отдачей. Неожиданно. Бить в солнечное сплетение до онемевших, замерзающих легочных мешков, фильтрующих кислород короткими ватными комками и с постоянными перебоями. Жидкий азот инъецирован внутривенно и растекается под кожей, набивая плюшевое тело многотонной тяжестью и пришпиливая к самой кромке дна. Отторжение самого себя входит в резонанс с поднебесным самолюбием - Мукуро выворачивает, лихорадит и знобит одновременно. Хотел - получи. Вопрос с Хаято всегда соотносился с временным промежутком, Рокудо был уверен, что когда Такеши уйдет к нему - это даст Рокудо, как минимум, три месяца полной эмоциональной дестабилизации. А теперь он не знает, как запустить мотор собственных легких и смутно представляет, как жить дальше. Его раскатывает по полу бессильной лужей костей и саможалости. Рокудо обнаруживает, что не может спать без Такеши. Такеши отсутствует. Рокудо не спит. Несколько дней, бросив организм на износ и физический предел, перестает есть и двигаться - и вскоре начинает ловить очень интересные вещи, не смыкая век. Его кроет, кроет, кроет. Мукуро стекает на пол, раскидывая руки, - рот иссушен и спечен, запаян кровавой корочкой изъеденных губ, язык ворочается неохотно, глаза закатываются под веки, когда он тянется распахнутыми ребрами выше. Он говорит: - Пожалуйста, Господи, искупи мои грехи. И грызет прожилки вен на собственных запястьях, лижет набухающие раны и говорит: - Господи, пожалуйста, прими мою жертву, ну пожалуйста. Мукуро стонет в потолок, разъедая центры ладоней иллюзорными стигматами. Смеется. Рокудо молит на беззвучном, спрашивает и говорит: - Пожалуйста-пожалуйста, можно мне еще немножечко? Я отдам все-все-все, Господи. Рокудо кажется, что он чувствует отпечаток ямамотовского ботинка на своем лице, он закрывает глаза, выворачивает шею и вылизывает гладкую поверхность подошвы - под майкой неистово жжет, он расцарапывает бедра с внутренней стороны до вишневых полос, он воет сквозь зубы и открывает глаза - его Ямамото, его личный Бог, не тает, а давит каблуком на горло, заставляя давиться и хрипеть от кадыка, застрявшего в трахее, - Мукуро скребется по его штанине, не дышит; перед глазами плывет, а Такеши в его голове говорит: «Тебе нечем платить». Рокудо накрывает кратковременной вспышкой сна. Вталкивание в реальность болезненное и ощутимое - долбится в виски дробью непрерывных ударов пульса: тук-тук-тук-тук-тук-тук-тук-тук, монотонно, ритмично, выдержанно - блядскому, дохнущему телу не нравится в бессознательном, Рокудо кашляет из-за волос, сетью оплетающих лицо, переворачивается на бок, наугад сгребая разбросанные сигареты паучьей, голой ладонью, - разъезжающиеся колени елозят по ковру, сквозь пальцы течет ломкий, рассыпчатый табак, Мукуро прикуривает нервно, влажными пальцами, снова закашливается, когда проталкивает в глотку никотиновый глоток - стук не прерывается, доканывая изнанку черепной коробки как через слой пенопласта. Бьется, бьется, бьется - в висках и под грудью, стучит в заслоны ребер - бьется, бьется, единым тактом, сильно, громко, торжественно, как никогда не билось. Эта ошалелая, бешеная птица распирает его грудную клетку, пухнет, воспаляется, теснит органы и упирается в костную клетку, обессиленно падая куда-то вниз, - Мукуро дышит частыми, короткими пунктирами. Комкает недокуренную сигарету, шипит, смеется, дует на обожженные пальцы, когда маленький болезненный птенчик перекатывается в кончики, - вдох глубже, - россыпь огоньков, оранжевых звездочек на ладони, Рокудо поднимается, как новорожденный олененок, едва не надламываясь в коленях, пляшет на битом, горячем стекле и остается невредимым. Стук пульсирует в полу, рвется битами из стен, его аллюзивная комната - огромное, кровоточащее сердце, гоняющее жизнь по замкнутой коробке, Мукуро натягивает лямку на острое, птичье плечо, когда понимает, что непрерывный звук летит со стороны двери. Иссушивает волной паники, потому что он никого не ждет, - пальцы ног холодеют и мерзляво поджимаются, когда Мукуро лениво приваливается к косяку плечом, кое-как разблокировывая собственную комнату, дверь открывается вовнутрь, и он видит полураспущенный галстук на груди, расстегнутые пуговицы рубашки, темные, медовые ключицы - кажется, его галлюцинации прокачивают скилл, потому что сначала он не верит, а потом - снова задыхается, с размаха запечатывая дверь. Кошмар в лучших традициях Кинга ломится обратно, придерживая край пальцами и носком ботинка, Рокудо приоткрывает, чтобы пояснить доходчиво, ясно, внятно: - Отъебись, блять, а, не сегодня, окей, - что Ямамото здесь нахуй не уперся, не к месту, не к делу, пусть катится нахуй со своей неумолимой тоской; разъясняет грубо и однозначно, отлепляя чужие руки, приваливаясь к двери плечом, Такеши слепит и жжет пальцы своими, и Мукуро только передергивает. Такеши думает, что он очень хуево выглядит - провалы глаз, выстиранная, обесцвеченная радужка, спутанные, сухие волосы с сеченными концами, порванный рот, грязная майка и серость кожи как в черно-белых фильмах 20х годов; он говорит: - Какого черта, Мукуро? Впусти меня, - а Рокудо только качает головой, как помешанный, звуки царапают горло и толпятся на корне языка; его бесит необходимость объяснять собственное бессилие, его бесит необходимость влезать в чужую кожу, когда своя - рассыпается в прах, его бесит ямамотовское полоумие, выходящее за грань элементарной сублимации, препарирующее нутро остриём циркуля без анестетиков, его бесит собственный удушающий сплин; он ненавидит себя за то, что от него несет другим мужчиной, и это не смыть хозяйственным мылом, белизной и ацетоном - он знает, а Ямамото накрывает его ледяные пальцы на ребре двери и говорит: - Впусти же, ну, впусти, - и Рокудо действительно обескураживающе бессилен, он отшатывается назад; и пока Такеши входит у него фора в 3 секунды, чтобы вернуться в свой кокон, забетонировать панцирь, едко сплевывая: - Прости-прости, Ями-кун, я не собираюсь сегодня ебаться, - взмахивает ладонью, саркастирует, отворачивается, демонстируя обрезки лопаток под майкой, - максимум: могу врубить тебе порнушку и подать салфетки, - осматривается по сторонам, словно Такеши мог оставить здесь что-то более важное, чем он сам, идет к подоконнику на автомате, перешагивая через битое стекло бутылок и затушенные сигареты. - Я, конечно, понимаю, что ты таким свойством не страдаешь, но все-таки не задерживайся, оке? По-быстрому как-нибудь, лады. Рокудо плюется, режет словами, чтобы как-то компенсировать собственную уязвимость, он переминается с ноги на ногу, его силуэт обтянут в майку и боксеры, Мукуро упрям и ничего не скрывает, он говорит: «Да, да, давай, смотри, смотри на меня», - на кровоподтеки на плечах, на оттиски пальцев на бедрах, на кольца синяков у запястьев, смотри, какая я блядь, смотри, как я с кем-то трахался, пока ты проебывал время на бейсбольном турнире, смотри, как я никогда не буду Гокудерой Хаято. Рокудо принципиально, очень нужно, чтобы Такеши съебался в ближайшие минуты три и желательно навсегда, - ему надо сказать: «Ну хватит быть таким эгоистом, Ями-тян, ну потерпи еще месяцок, пока Хаяточка раскачается», но все срывается на его: - Уходи. Проваливай. Мукуро избавляет его/себя от излишнего: «Я думаю, это конец», и, на развороте, на злости, на бешенстве, остервенело влепляет в него собственный надрыв: - Уебывай. Нахуй.! И Ямамото бьет его по лицу тылом ладони, разбивает и так раскрошенный рот огранкой кольца - истерика откатывает назад, и Мукуро трезвеет, но поздно, - Такеши сминает его в руках, заставляя провалиться в футляр грудины, и Рокудо пьянеет, вцепляясь в плечи застежками пальцев, дышит через сомкнутые зубы, облизывает рваные губы. - Закрой свой рот, - Такеши удивительно мягок, спокоен, выровнен и тверд, Мукуро срывает, и он нетерпеливо целует вкусную ямочку у него под ухом, лижет колющую линию подбородка, ненасытно и жадно вцеловываясь в напряженное горло, измазывает мокрым языком; Ямамото чист, он пахнет одеколоном, перелетом в 8 часов и зеленными, подстриженными бейсбольными полями, а не проломленными черепами и четвертованными конечностями. Рокудо тянет и тянет, дышит, забивает им легкие до отказа, в кредит и под любые проценты, ерошит пальцами короткие волос на затылке. И млеет, млеет, млеет. - Я скучал. - Иди нахер. Рокудо смеется и закрывает его рот ладонью, он готов поверить чему угодно, но не вслух. Оплата после. Мукуро легче легкого, тонкий, обманчиво хрупкий, - забирается Такеши на стопы, встает на носки и дышит куда-то в край уха, пока Ямамото затирает на нем чужие касания - обволакивает пеленой рук, трогает спину, сглаживая острые углы позвонков, поддерживает под обломанные лопатки, а другой рукой забирается под белье, беззастенчиво трогая, растирая чувственную ложбинку между ягодиц, отпечатывается в ямочках на пояснице. Падает на кровать спиной - и Рокудо сверху, садится на колени и мнется, выкрашивая волосы в плавленое серебро. Он чужд самому себе, он суетлив и неловок, ему непривычно и стремно быть собой в своем теле - нагромождение костей, ассиметрия глаз, болезненная, патологическая худоба, - Ямамото бесцеремонно проталкивает в него мокрые пальцы, сжимает бедро второй рукой, натягивая на себя, и Рокудо запрокидывает голову, забывая о контроле - молитвенно шепчет, наталкивается бедрами навстречу, чувствуя Такеши осадком на кончике языка: - Блять, блять, больно, - потому что действительно, и Ямамото жаден и неумолим, он садится резко, поддерживая под поясницу, чтобы Мукуро не упал, тянет зубами ворот его майки, зажевывая ткань до мокрых, слюнных подтеков, и Рокудо моментально вылезает из ткани и богохульственно раздирает его рубашку до раската пуговиц по полу, Такеши ввинчивается глубже, двумя, до основания ледяных колец, и Рокудо мечется по его коленям, кромсая спину в лоскуты, облизывая щеки и рот, как животное, царапая ключицы. Ему кажется, что Такеши его не хочет, что Такеши думает не о нем, он боится смотреть вниз и смотреть Ямамото в глаза, - слепо шарит по торсу, по ключицам, цепляет острые соски, целует лицо короткими мазками, дышит спазматическими глотками; Такеши запрокидывает голову, зажирая хрип его плечом, вылизывает чашку, подцепляет носом подбородок, заставляя откинуть голову, - и целует в шею неспешно, облизывает подставленное горло всесторонне, качественно, зацеловывает кадык и обгладывает ароматные ключицы; пальцы гладят Мукуро изнутри, растягивают, вталкиваются коротко и сильно, - Рокудо покрыт вуалью мурашек, и ему ахуительно хорошо, он шепчет молитву Ямамото на ухо и двигает бедрами, стягивая пальцы внутри еще крепче. - Посмотри на меня, - рычит, вибрирует горлом - прямо в мочку уха, обволакивая слюной рельеф хряща, - посмотри на меня. Резко выдергивает пальцы, и Мукуро воет через закушенный рот, но не разлепляет глаз, Такеши подхватывает его под бедра и подминает под себя, втапливает в мягкий матрас и прессует сверху, забивая собой абсолютно все пространство, Рокудо гнется, отвечает на износ, стонет - Ямамото прижимается к его паху крепким, вставшим членом, Мукуро открывает глаза и видит, как Такеши зачарованно, терпко целует кончики его волос, как дышит краями, держа на ладони, как маленькое чудо, - и Мукуро обнимает его ногами, стягивает узкие бедра в плен и вминает в себя, подставляет влажный рот, захлебываясь в собственном голосе: - Поцелуй меня. Поцелуй. Целуй. Лакает мокрый, гибкий язык, очерчивающий контур его рта, чувственно, звучно выдыхает в небо, и Такеши целует его упоительно сладко, долго, глубоко, измазывает в нитях слюны, покрывает короткими отпечатками нижних зубов, стекает к подбородку, к шее, к ушам, Рокудо трогает его член под бельем, растирает смазку, оголяя головку, дрочит и дуреет от ощущения тяжелой машонки в пальцах, шелковых вен, обвивающих влажный ствол, он хочет Такеши внутри, - толкается навстречу, гнется, ерзает, говорит шепотом: - Возьми меня. Возьми меня. Возьми. Меня. Немедленно. Сейчас. Пожалуйста. Грубо, сильно, бескомпромиссно. Еще. Еще. Добивая, доталкивая, доламывая, перемалывая в костный прах, распиная руки по две стороны от головы, истово, жадно, жарко, грубо, жестко - точкой, бесконечностью. Поршнем двигаясь внутри, растягивая, безжалостно разминая, вталкиваясь непрерывными, глубокими рывками, - внутрь, внутрь, внутрь, еще, еще, еще, проталкиваясь в облегающие, тугие мышцы, тянущие еще сильнее. Рокудо замирает с окровавленными руками - спина Такеши изодрана в лоскуты, толкается пятками в кровать и переваливает Ямамото на спину, седлает, зверски скулит и судорожно сокращается изнутри; волосы текут по плечам траурной фатой. Он гол, он абсолютно обнажен - бесстрашно, отчаянно, мучительно сладко. Мукуро приподнимается, ощущая, как проезжается по стенкам рельефная головка: тысячи раз ощущаемое наконец становится истинным, когда Рокудо - это он сам и тельно, - и снова вталкивается до основания, и снова, и снова, и еще, открывает рот и целует свои пальцы, измазываясь в ямамотовской крови, облизывает фаланги, захлебываясь первобытной жаждой. Он обожает его. Его всего. Его руки, его плечи, его глаза, волосы, запах, зубы, его член, локти, вены, колени, бедра. Он хрипит между сорванным дыханием: - Я ненавижу тебя. Он скулит: - Ты будешь гореть в аду. Такеши сминает его ноги, выгибает бедра, вталкиваясь сильнее, и быстро, часто долбит, вталкивает в Мукуро его же слова, его дурь, его бред, забивает под основание, пережимая член пальцами, облизывает ладонь - и снова дрочит, пока Рокудо не пробивает на конвульсию, - не выворачивает из костей; оргазм накрывает шквально, сильно, он заляпывает Ямамото грудь, рефлекторно сжимает его внутри, - бессильно падает сверху, и Такеши кончает следом - внутрь, выплескиваясь в Мукуро до последней капли. Над головой потолок покрывается сетью трещин - и оглушительно рушится градом камней, в нос бьет резкий запах свежих орхидей, музыка - Такеши почти глохнет от обилия ощущений, раздираемых изнутри и снаружи, а Рокудо абсолютно невменяем; расцветы радужных абстракций вместо стен, переборы, гитарные рифы, синтез, духота запахов, плавкий, ощутимый кожный жар. Он жив. Птица выпущена. Рокудо лежит лицом в ладонях, Ямамото смотрит на выставленную цепь его позвонков, натянутых под копиркой кожи, Мукуро вертит в руках потухшую сигарету и зажигалку. прокручивая между пальцев. - Как давно? - накрывает дежавю. - Два месяца примерно, - Такеши жмет плечами, переворачивается на бок и дотрагивается пальцами до гладкой поясницы, рисуя иероглиф собственного имени Мукуро смеется. Ха-ха. 2 месяца он не контролирует свои иллюзии. Ха-ха. В горле комом встает это сраное: «почему», и одновременно с этим Рокудо понимает, что ответ ему нахуй не сдался, и Такеши тоже это понимает, он приподнимается на локте, чтобы свободной рукой намотать на запястье рассыпанные волосы, сжать тугой, крепкий жгут и потянуть к себе, заставляя упасть рядом, провалиться в ямку плеча и быть погребенным под тяжелой рукой. Дышит через раз, пунктиром, тактом в такт. Тук-тук. Тук-тук. Мукуро больше ни о чем не спрашивает. Тук-тук. Тук-тук. *** Савада находит в себе силы. Сказать сначала себе, а потом сказать Гокудере. Что он не виноват, что это действительно не его вина, и Хаято может жить дальше, упарываться кокаином, трахать девок и безбожно пьянствовать в нерабочее время, ввязываясь в уличные драки. - Отпусти себя, Хаято. Разожми эти самодельные тиски, разомкни цепь, сломай круг. Ты. не. должен. Никому, кроме себя. Над Гокудерой нужно еще долго работать, но Тсунаеши думает, что первый шаг сделан - благодарность отогревается теплым блеском на дне хаятовских зрачков. Он тоже делает выбор. Принимает решение. Делает шаг, несколько, еще и еще. Он бежит. Освобожденным. У него в руке зажат белый истертый конверт, затроганный до обветренных, скошенных углов. Хаято останавливается, когда видит пару обуви напротив комнаты Рокудо. 46 размера.