счастье за горами.

Уоррен думает, засыпая, что все будет хорошо, и он с нетерпением ждёт следующий день, и его кровать такая удобная. Нейтан сидит в углу комнаты 111, полосуя запястья, сдавленно рыдая, и молит Бога (прекрасно зная, что бога нет), о том, чтобы эта пережить ещё один день, ещё хотя бы немного, ещё чуть-чуть, и его отец будет им гордиться, и ему не придётся сжиматься при каждом уведомлении от него и держать все в себе, не имея возможности никому рассказать, ибо никто не должен знать, что вот уже восемнадцать лет жизнь Нейтана Прескотта настолько убога. Кровь капает на пол, пачкает его, но сейчас это волнует Прескотта в последнюю очередь; мыслей в его голове так много, что они шумят, как работающая посудомойка, и в них не разобраться, и Нейтан очень устал, правда устал, и ему уже не нужны наркотики, они не действуют; ему нужен другой наркотик. Он хочет владеть им немного больше, чем полностью, хочет быть всем миром для этого маленького игривого котёнка, но он его не поймёт, и никто его не поймёт, и порезы будто горят. Он бы и не носил столько одежды, если бы его руки, ноги, плечи, ключицы, впалый живот, все-все-все, до чего он только дотянется в прекрасной агонии, не было измучено уже не заживающими порезами. Ему плевать на себя— он явственно понимает, что ему осталось немного, а он так и не сделал чего-то стоящего в своём ночном кошмаре, именуемом жизнью. Но он хотел. Правда хотел. Грэхэм давно спит, прелестно ворочаясь во сне, засовывая одеяло между ног, и его волосы вихрем разнесены по всей подушке. Нейтан не спит уже столько, сколько лелеет мечту о том, чтобы лежать рядом с этим парнем, обнимая его со спины. Он хочет лежать с ним на односпальной кровати, наплевав на неудобства. Каждую ночь он по несколько раз приходил к комнате Уоррена, не зная, зачем, и его мучения не опишет не один подросток в своём непопулярном тамблер-блоге. Он приходил ровно до того момента, как понял, что Грэхэму, видимо, нечего бояться— он не закрывал дверь на ночь. Тогда Прескотт стал приходить к нему по ночам, часами наблюдая его во сне. И это похоже на сюжет первой части "Сумерек", да вот только Эдвард не был помешанным маньяком, и вряд ли перенес такую боль, с которой справляется Прескотт каждую, блять, ночь. Уоррену было не по себе, когда он, смешивая химические реагенты, резко поднял голову и увидел, как на него пялит "сам Нейтан Прескотт", который просто не успел отвернуться. Хм, чтож. Грэхэм акккратно махает Прескотту, возвращаясь к своей лабораторной работе, и Нейтан фыркает, показывая ему своё пренебрежение, и хочет избить себя за то, что не заснял это каким-нибудь образом. Поздно вечером он режется сильнее, чем обычно, понимая, что ничего не в силах сделать с тем, что какая-то противная шалава с тупой камерой с лёгкостью, не напрягаясь, отнимает у него Грэхэма. Он мог убить ее, разрезать на части и растворить, перемолов зубы, и тогда от этой швали ничего не осталось бы, но Прескотт понимает, что швалью она является только для него, и все сразу кинутся на поиски, и тогда он точно больше не увидит своего растрепанного гика. Ему приходится терпеть эту суку везде: рядом с Джефферсоном, в коридорах, во всех новостях. Уоррен бы душу отдал за то, чтобы видеть ее почаще, чтобы обнимать ее при встрече, а не неловко переминаться с ноги на ногу, когда она рядом. И Нейтан чувствует себя так же. Ему кажется (он точно знает), что скоро сорвется. Как долго он продержится без новой дозы "наркотика"?