Альфа и омега

АЛЬФА

Сторибрук весь был пропитан бетами. А поскольку запахов у бет не было, то и Сторибрук ничем не пах. Разве что затхлостью, или сыростью, или чем-то еще, присущим маленьким замшелым городкам, застывшим на границе сегодня и завтра. Эмма Свон, приехавшая в Сторибрук вслед за своим сыном, стояла возле белого забора и смотрела на дом, из которого отчетливо доносился единственный сильный аромат на весь город. Запах альфы был сильным, слишком сильным: так пахли красные яблоки, и Эмма без труда могла отличить их от зеленых, а от желтых и подавно. Аромат яблок забивал все, до чего дотягивался, он был агрессивным и напористым, от него начинало ломить виски, и пересыхало в горле. Столь же агрессивно и напористо выглядела женщина, выбежавшая на улицу навстречу Генри. Эмма знала, что выглядеть — не значит быть. А женщина, застывшая напротив, знала, что Эмма знает. Они не сказали друг другу и полслова, но уже понимали, что значит эта их встреча. Эмма стояла, смотрела на женщину, от которой исходил запах яблок, и чуяла, что вокруг нее — сплошное вранье. Что приемная мать Генри не та, за кого себя выдает, но все врут себе и ей или же попросту рады обманываться. А может быть, им ничего не остается, кроме как верить всему этому. Может быть, она заставляет их верить себе. Эмма слышала о средствах, позволяющих менять собственный запах, но никогда не пользовалась ими. Ей это попросту не было нужно. Эмма никогда не была настоящей альфой. Возможно, где-то в ее крови, растворенное до предела, и бултыхалось желание владеть и побеждать, но оно было слишком сильно придавлено одинокой жизнью и неумением заводить правильные знакомства. Единственной ее попыткой завязать отношения был Нил, однако все кончилось не слишком хорошо: Нил был бетой, и жизнь текла не в его жилах, она текла рядом, хотя периодически он и старался сделать хороший глоток. Эмма знала, что все его усилия заканчивались тем, что он попросту захлебывался. А потом Нил утопил и ее. После выхода из тюрьмы Эмма перестала пытаться и поплыла по течению, думая о том, что, вероятно, омегой ей было бы жить гораздо легче. Кто знает, может быть, она тоже врала окружающим, которые принимали ее за отрешенную от мира бету? У Эммы не было ни сил, ни желания продолжать жить как альфа. Даже запах ее стерся, и люди перестали замечать его. Эмма слилась с тенями, и это устроило ее. Устраивало до момента, как она встала здесь, рядом с женщиной, под яблочным ароматом которой скрывалось нечто совсем другое. Натура омеги была спрятана где-то глубоко в ней, резко обострившимся чутьем Эмма ощущала это в полной мере. Она смотрела на приемную мать Генри словно бы издалека, стараясь, чтобы интерес ее не заметили, и думала о том, какое сильное колдовство женщина сплела для сокрытия своей истинной сущности. Зачем? — Эмма Свон, — Эмма протянула руку первой, устав от вынужденного молчания. — Регина Миллс, — отозвалась женщина, и с губ ее вместе со словами сорвался аромат летнего луга, умытого проливным дождем. Эмма вздрогнула и почти оступилась, всей кожей ощущая давно забытое и нахлынувшее теперь с великой силой желание окунуться в чужой запах с головой. Регина Миллс была ее омегой. И Эмме внезапно стало все равно, зачем Регина всем врет.

ОМЕГА

Их первое слияние случилось спонтанно, после чудовищной ссоры и обмена пощечинами. Эмма не хотела бить Регину, но знала, что Регина хотела ударить ее. Хотела доказать свою принадлежность к альфам. Поэтому Эмма позволила Регине напасть на себя, а затем ударила в ответ. Регина притворялась слишком долго, чтобы суметь справиться с отсутствием необходимости делать это дальше. Сторибрукцы продолжали чуять в ней альфу: после стольких лет обмана, открывшегося лишь с приездом Эммы, сложно было просто взять и перестроиться в один момент, тем более что сама Регина продолжала окружать себя запахом яблок. Но Эмма помнила, как еще она может пахнуть. Вряд ли Регина понимала, что ее сопротивление больше похоже на заигрывание. Она подпускала Эмму к себе, а затем отпихивала, показывая, что намек был истолкован неверно. Она улыбалась, а в следующий момент скалила зубы, предупреждая, что может укусить. Эмма, никогда раньше не игравшая в подобные игры, слой за слоем теряла все то, что делало ее бетой, и возвращала себя-альфу. Регина ненавидела быть слабой, но она не смогла остаться сильной, когда Эмма толкнула ее на кровать и упала следом, прижимая, придавливая всем весом, хватая за руки и не позволяя вырваться. — Никогда! — зашипела Регина, выгибаясь, против своей воли прижимаясь к Эмме, потому что не могла не прижаться: пришло ее время истечь любовными соками и потерять голову от возможности отдаться альфе. — Никогда, — на выдохе согласилась Эмма, не планируя отпускать Регину никогда. Они целовались, сталкиваясь языками и зубами, то и дело забирая дыхание друг у друга. Ногти Регины царапали Эмму, пальцы срывали-стаскивали с ее плеч рубашку и расстегивали ремень вместе с молнией джинсов, а ноги раскидывались все шире, и запах зеленой травы на мокром лугу становился все отчетливее. Эмма не умела терять голову. Всю жизнь свою она была инертной и вялой, выходя из сна, лишь когда течение реки ее делало крутой поворот. Эмма жила альфой, мечтая стать омегой. Регина была омегой, страстно желающей однажды проснуться истинной альфой. Но они просто не знали друг о друге. У них не было друг друга. У женщин-альф во время секса не вырастал мужской член и не созревало внутри заветное семя, о чем Эмма пожалела не раз и не два. Она забывала, как дышать, едва представляла себя внутри Регины: плотно, туго и горячо. Эмма смотрела в мутные от удовольствия глаза Регины и целовала ее в шею, в плечи, в грудь, с силой прикусывая соски и втягивая их в рот. Животом прижимаясь к паху Регины, размазывая по коже свою и чужую влагу, смешивая их, будто колдовское зелье, Эмма поднималась все выше, и пружина внутри нее закручивалась все туже, чтобы в один момент распрямиться с немыслимой силой и кинуть Эмму вниз. — Никогда… — простонала Регина, беспомощно падая следом за Эммой. — Никогда, — согласилась Эмма ей на ухо, дрожа всем телом и задыхаясь от запаха мокрой травы. Никогда и ни с кем.