Love me? Fuck me

Скрип скользящих по паркету кроссовок вкупе с криками «Пасуй сюда!», «Свободный!», «Добей его!» и многими подобными вариациями привычно дополнял тренировку волейбольного клуба старшей школы Аоба Джосай, которая, впрочем, уже близилась к своему логическому завершению. В тренировочном матче смахнулись команды первогодок и их семпаев, и ни для кого не было в новинку, что последние выигрывают с разгромным счетом уже второй сет подряд. Слаженной, выработанной годами тренировок работе Иваидзуми и Оикавы, словно понимающих друг друга с полуслова, невозможно было противопоставить ничего. И, тем не менее, даже зная о своей победе заранее, капитан не мог не прокричать победоносный клич, а после торжествующе смахнуть с лица прилипшие влажные прядки челки. Да, на корте только один может по праву называться настоящим Королем. В очередной раз помянув недобрым словом безымянного акушера, который помог некогда породить его на свет этот грешный, Иваидзуми отвесил подзатыльника вновь потерявшему связь с реальностью Оикаве и распорядился отрабатывать подачи и финты, под одобрительный кивок тренера. Все-таки, каким бы он уважением не пользовался в команде, а все же опыта по части правильной организации тренировок у него было мало. — Ох, мать твою! — неудачно отбив пас, громко прокричал Киндаичи, нервно размахивая правой рукой, морщась от, скорее всего, немаленькой боли. Присев на корточки и согнувшись пополам, он прижал ушибленную кисть как можно ближе к себе и пропищал, аки девочка малолетняя, со слезами в голосе: — Опять палец отбил! — Ай, Иваидзуми, за что?! — тут же прокричал попавший под раздачу пилюлей черноволосый. — Следи за языком, Киндаичи, — бесстрастно протянул Хаджиме, стряхнув покрасневшую от подзатыльника ладонь и нарочно спокойно возвращаясь к отработке приемов, как ни в чем ни бывало. — Ты уже взрослый парень, терпи, раз дорвался. Знаешь ли, — рвано выдыхал слова в перерывах между пасами, сопровождающимися гулким стуком отбиваемого мяча, — окружающим не очень-то приятно слышать твои маты. — Опять! — всплеснул руками нападающий, которого словно разорвало изнутри замечанием Иваидзуми. — Ну, а что ты мне прикажешь делать? Радугой плеваться, если это так блядски больно? Я не кисейная барышня тебе! Секундой позже помещение зала заполнило оглушающее эхо, подобное раскату грома. В нескольких сантиметрах от вытянувшегося, окаменевшего лица Киндаичи в пол впечатался с огромным остервенением брошенный волейбольный мяч. Другие игроки разом смолкли и застыли на своих местах, наблюдая за перепалкой сокомандников под ритмичный аккомпанемент отскакивающего от паркета мяча. — Киндаичи, я тебе сейчас реально язык отрежу, если ты не уймешься, — тон Иваидзуми не изменился ни на йоту — только глаза холодно сверкнули в сторону провинившегося. — Если у тебя есть время чертыхаться, лучше бы подачи отработал, а не языком чесал. Я доступно объяснил? — Да-да, как скажешь, — пробубнил в сторону, обиженно отворачиваясь и потирая ладонь, и тихо добавил: — Чурбан интеллигентный. Оставшиеся полчаса промелькнули в привычном для всех игроков режиме: пасы отработаны, сетка снята, мячи собраны, а пол начищен до блеска — время клубной деятельности подошло к своему логичному концу. О наболевшей теме «нецензурщины», так яро гонимой Иваидзуми, старались вообще не упоминать в его присутствии или сводить употребление крепкого словца к минимально дозволенной грани, но сегодня явно был неудачный день для негласной мамочки всей команды. «Совсем уже от рук отбились, раз позволяют себе такие вольности», — невесело думалось парню, вышедшему из зала и спокойно направляющемуся к станции. Чувство выполненного долга — дневная норма подач и пасов выполнена на «ура», подзатыльники Дуракаве благополучно выданы — несколько притуплялось за размышлениями о бессмысленности его упреков и укоров. Эх, как ни погляди, а этих чурбанов уже ничто не исправит. — Уу, Ива-чан! — весело улыбаясь, к черноволосому вприпрыжку подскочил Оикава, с разбегу впечатываясь в друга детства и сжимая его в удушающих объятьях. — Выше нос, а то вон, скоро морщины на лбу появятся. — Дуракава, не беси меня! — зло отмахиваясь от приставучего шатена, причитал парень. — Да отцепись ты уже от меня, в конце-то концов. — Блин, ну ты жестокий, как и всегда. Не понимаю, почему ты так злишься? — Не понимаешь? Да я уже устал повторять вам, бескультурщинам, что ваши маты не то что не эстетичны и мерзки — а просто ужасны и аморальны, — отпихнув в сторону назойливого шатена, расправив складки смятой формы, Иваидзуми устало расчесал рукой короткий ежик своих курчавых волос. — Как с девчонками флиртовать — Оикава добренький, миленький, весь такой пушистый, и только фанатки за дверь — всеее, мат-перемат! Ты бесишь уже, Дуракава. — А разве ты сам не обзываешься? — удивленно сморгнул капитан команды, которого, на самом деле, невероятно умилила беспричинная ревность Иваидзуми. Но не ответить колкостью он не мог — непреложное правило еще со времен детского сада. — Кто обзывается, тот сам так называется, вообще-то! — Вот скажи на милость, я хоть раз тебя обматерил? — справедливо заметил Хаджиме, разбивая упреки капитана, шумно глотающего воздух от нехватки слов, в пух и прах. — Кто виноват, что у тебя мозгов мало? Я всего лишь понятно, доступно и, заметь, культурно констатирую это, Дуракава. — Но это так странно, блин, и непривычно — ты точно ненормальный! Вот что ты будешь делать, когда вдруг захочется проорать в голосину — а в голову, кроме пошлятины, ничего не лезет? — Все, идиотина, ты доигрался! — зло прокричал Хаджиме, схватив за грудки опешившего Оикаву и буквально в лицо шипя ему: — С сегодняшнего дня если я еще хоть один мат, проклятие или обзывательство от тебя услышу — можешь забыть дорогу ко мне домой. Навсегда. — Ээээ?! Но, Ива-чан! — пораженно протянул шатен, глаза которого расширились чуть ли не до размера блюдец. — Ни слова больше, я все сказал! И не смей даже говорить со мной, пока не обдумаешь хорошенько мои слова и не вынесешь урок, — забросив на плечо сумку со сменной формой, парень быстро скрылся за ближайшим поворотом, окончательно исчезнув из поля зрения шатена. Уже зажглись фонарные столбы, а Оикава так и стоял посреди опустевшей улицы, бездумно уставившись перед собой. Они никогда еще так сильно не ругались. Пусть и по глупости, из-за бредятины какой-то — но Ива-чан еще ни разу за десяток с лишним лет их знакомства не угрожал вот так. Действительно серьезно.

***

Весь следующий день Иваидзуми демонстративно избегал встреч с Оикавой. Пусть они и были одногодками, все равно, что в одном и том же классе — упертости Хаджиме мог позавидовать даже самый старый и наученный годами жизни в горах осел. Увиливая в коридорах, не обращая внимания на прожигающие в нем сотни дырок взгляды капитана, начиная разговор на совершенно бредовые темы с одноклассниками, когда шатен намеревался подойти к нему. Даже сев за другой столик в кафетерии — все это не могло не злить. Всю перемену капитан-аобовец просидел в шумном кругу фанаток, не слушая и не запоминая ровным счетом ничего из их восхищенного лепета, только вперившись взглядом в одну точку. Туда, где вместе с Иваидзуми сидела их одноклассница — Мейко-чан, кажется — и что-то весело рассказывала парню. И он все смотрел, как задорно смеется Хаджиме после особо удачной шутки, как разглаживается привычная морщинка на лбу, переливаются смоляные волосы. Смотрел, получая почти мазохистское удовольствие. В конечном счете, все эти мелочи, накопившись снежным комом, переполнили чашу терпения Оикавы, и в конце учебного дня он выловил, наконец, друга детства из толпы возвращающихся по домам учеников. — Нэ, Ива-чан, прости меня за сегодняшнее, — оставшись наедине с Хаджиме, робко начал шатен, теребя ткань белоснежной толстовки. Недавно прожигающая его ревность оставила после себя лишь блеклое послевкусие и теперь вяло обволакивала сомнениями душу. Но отступать было нельзя — как-никак, а дальше терпеть подобное отношение (вернее, его полное отсутствие) к себе он был не в силах. — Я искренне сожалею, честно-честно! Все-таки слышать… подобное не каждому приятно. Я постараюсь больше не злословить, если тебе это так противно. И… — отчего-то прикусил губу, смущенно отведя взгляд в сторону, — ты же зайдешь ко мне сегодня? Мои родители уезжают в командировку на две недели, а мне будет скучно одному. Пожалуйста… В подрагивающем голосе так и слышалось недюжинное волнение, словно здесь и сейчас решается судьба если не целого мира, так Вселенной точно. Оба знали друг друга, как свои пять пальцев, а потому прекрасно понимали, какими же упрямыми дураками они были все это время. Иваидзуми — за то что вновь, в очередной раз беспричинно сорвался на Оикаве, а тот, в свою очередь, — что не понял чувств друга раньше. — Господи, и за что мне это наказание? Хорошо, уймись уже, я зайду, — устало потирая переносицу и старательно отворачиваясь от мгновенно просиявшего капитана, Хаджиме тут же добавил привычно-строгим голосом: — Но только ненадолго. — Урааа! — чуть ли не подпрыгнул от переизбытка чувств тот, радостно затискивая в крепких объятьях фыркающего и отпирающегося Иваидзуми. Хаджиме всегда поражали такие резкие перепады настроения этого инфантильного парня: его почти невозможно было прочитать, нереально предугадать действия, немыслимо представить, о чем вообще может подумать. Вроде бы идиот идиотом, а в дрожь так и бросает каждый раз, когда шоколадные глаза сковывают холодом, а презрительная, надменная улыбка настоящего Короля расцветает на губах. Поразительный Дуракава. Противоречивый Идиокава. Заставляющий ненавидеть всеми фибрами души и любить до граничащего с безумием обожания. — Пойдем тогда быстрее, я угощу тебя новыми кремовыми пирожными, — подхватив под руку Хаджиме, капитан заговорщически подмигнул ему и только шире улыбнулся (хотя, куда уж дальше, честное слово). — Представляешь, их рецепт мамке прислали аж с самой Окинавы!.. Хаджиме только устало вздохнул, обреченно кивая головой и глупо улыбаясь самому себе. И угораздило же его влюбиться в этого беспросветного идиота!

***

Они встречались. Неофициально, втайне ото всех, скрывая настоящие чувства за маской привычных подколов и шуток, щелбанов и обзывательств. Это был их личный секрет, только один на двоих. Иваидзуми затруднялся ответить самому себе, когда именно произошел сбой в системе и его глаза начали смотреть на вечно улыбающегося придурка Оикаву совершенно под другим углом. То ли недавно, полгода назад, когда Тоору первым признался в своих неправильных чувствах во время просмотра какой-то глупой дорамы о самураях; лет эдак пять назад, когда детская угловатость и худоба постепенно теряли свою власть над телом Оикавы, а девушки начали толпами кочевать вокруг да около уже в то время блестяще играющего волейболиста; или вообще с самого первого момента их случайной встречи, предопределенной заранее небесами. Может быть, все дело было в когда-то криворуко сделанном тэру-тэру-бодзу*, которого Оикава с неизменно-придурковатой улыбкой вручил на шестой день рождения Иваидзуми. «Ты же не любишь дожди, Ива-чан. Так пусть у тебя весь год не будет ни облачка над головой!» — помнится, что-то такое и сморозил тогда шестилетний Тоору. И не важно, что сезон дождей продлился в тот знаменательный год чуть ли не в два раза дольше, чем было прогнозировано. Солнце светило для Иваидзуми все 365 дней, отважно прыгая по лужам и с криками улепетывая от бродячих собак на пару с самим Хаджиме. В общем-то, если проанализировать очевидное, ни одна из этих отправных точек не была поводом для влюбленности. Подкрепить это призрачное чувство, уверить в желании защищать, приправить ревностью и собственничеством — да. А так Хаджиме с самого начала своей жизни любил Оикаву. Это он знал наверняка. Им не в новинку было целоваться, ощущать терпкий привкус чужих губ на своих, упиваться сладкой смесью вздохов-стонов. По крайней мере, последние три месяца. Это занятие стало настолько привычным и нужным, как глоток воздуха в мертвом космосе, что порой они диву давались: «И как это они раньше обходились без этого?» Чувство неправильности происходящего уходило на задний план в двенадцати случаях из пяти. Ну и что, что они оба — парни? Что с того, что общество не признает подобные отношения? Да пусть хоть они костью в горле у всего мира стоять будут — Иваидзуми принадлежит Оикаве, Оикава — Иваидзуми. И этого уже ничто не изменит. Хваленые пирожные оказались лишь банальным разводом и очередным поводом затащить Хаджиме к себе в дом. Впрочем, Иваидзуми предугадал подобное развитие событий еще вчера, кидая косые взгляды на метающего молнии капитана, на лице которого выступили желваки, а руки были до побеления костяшек, хрустов суставов сжаты в кулаки. Ревность они тоже делили одну на двоих. Все близилось к этому. Заперевшись в комнате Оикавы на ключ, задернув занавески, тем самым погружая окружающий их тесный мирок на шесть татами в теплый сумрак, парни удобно расположились на широкой кровати. Не было ничего лишнего — только тихое, спертое в предвкушении предстоящего дыхание и тепло соединенных рук. Нерешительно взглянув исподлобья на Иваидзуми и невольно зардевшись, Тоору первым запечатлел поцелуй на чужих устах, тем самым объявив начало нового уровня их общего безумия. Тонкие пальцы связующего медленно переместились на широкие плечи Хаджиме, притягивая того к себе как можно ближе, чтобы окончательно терять голову от будоражащих кровь прикосновений. Иваидзуми вошел во вкус, с удовольствием смакуя дурманящую кожу скул, кусая и сминая влажные губы, дразня дыханием чувствительные уши капитана, нетерпеливо ерзающего на месте от накатившего возбуждения. Руки самовольно оглаживали бока, забираясь под тонкую ткань футболки, оголяли атласную кожу с каждым пройденным сантиметром, очерчивали позвонки на выгибающейся от мучительных ласк спине. — Ааах, Ива-чан! — надрывно шептал в стоны шатен, закатывая от удовольствия глаза, и тянулся за очередным рваным поцелуем. Затуманено, затянутым поволокой взглядом он впился в шумно дышащего, раскрасневшегося не меньше, чем он сам, Хаджиме и невесомо огладил дрожащей ладонью его грудь, остановившись на внушительных размеров бугорке в штанах. — Ой, Дуракава, ты чего удумал? — сглотнув подступивший комок, просипел на несколько тонов ниже Иваидзуми. — Я… сделаю это, — прошептал под нос шатен, быстро расправляясь с молнией и снимая ненужный более предмет гардероба. — Идиот, куда ты… нхг!.. лезешь?! — простонал на полуслове тот, когда горячий язык очертил головку колом стоящего члена. Дернувшись от током бьющего в голову возбуждения, Иваидзуми потерялся в жаре рта Оикавы, неумело, но старательно отсасывающего ему. Руки сжали курчавые прядки, несильно оттягивая в моменты особого наслаждения, а бедра вскоре поддавались навстречу в попытке углубить минет. Пошлое причмокивание, тихие, едва пробивающиеся сквозь плотно сжатые губы стоны заполнили утопающую во мраке комнату, эхом отбиваясь от стен. Через несколько мгновений Иваидзуми излился в рот связующего, на выдохе протянув его имя. Закашлявшись от неожиданности, Тоору проглотил вязкую солоноватую сперму и, судорожно вытерев рот тыльной стороной ладони, медленно придвинулся к оперевшемуся о стену Иваидзуми, шумно дышащему после накатившего оргазма. Крадучись дикой кошкой, распасовщик мягко и невероятно соблазнительно — так думалось Хаджиме — оседлал бедра черноволосого, недвусмысленно ерзая и потираясь всем телом о его. Склонив голову, прикрыв шальные шоколадные глаза, он наклонился почти к самим губам парня и шумно простонал надломленным в опьяняющем выдохе голосе: — Ива-чан, скорее, я прошу! Вые.. — осекся он, воровато сглотнув, и задышал еще чаще, словно прокаженный, — вы… вылюби. Вылюби меня, Хаджиме. И крышу Иваидзуми окончательно сорвало. Нет, кто бы вообще мог устоять в подобной ситуации? Когда этот чертов Оикава так сексуально стонет и прожигает взглядом, пошло расставляя ноги! Помахав рассудку и трезвому мышлению ручкой, Хаджиме набросился на шатена, вжимая его в кровать, и резко стянул ненужное тряпье-футболку. С придыханием кусая ключицу, пробуя на вкус дергающееся в сладкой истоме «адамово яблоко», терзая губами набухшие соски и ошалело ощупывая накалившееся до предела тело распасовщика, Ива упивался надрывными, молящими стонами. Вдоволь наигравшись в прелюдии — он был уверен, что для нежностей у них в запасе есть еще вся ночь впереди — Хаджиме рывком сдернул короткие шорты, в которые успел переодеться капитан, пока его друг детства готовил чай для воображаемых пирожных. Обхватив рукой основание истекающего смазкой члена, Хаджиме сделал несколько фрикций, попутно следя за реакцией Тоору, стыдливо прикрывшего алеющее лицо в изгибе локтя. Другой же рукой он провел сначала по внутренней стороне бедра, вызвав ворох мурашек, а затем приблизился к плотно сжатому колечку мышц. Испуганно дернувшись от непривычных ощущений, Тоору уже хотел было возразить, но жаркий поцелуй тут же остудил его пыл, вовлекая в безумный танец. За хитросплетением языков, очерчивающих небо, ровные ряды зубов и обжигающих жаром внутреннюю сторону щек, Оикава не сразу уловил момент, когда чужие пальцы медленно раздвинули плотно сжатые стенки и начали бережно разрабатывать их. А когда осознал, задыхаясь в агонии бесконечного поцелуя, было уже поздно — два пальца свободно входили на всю длину, не причиняя и десятой доли той боли, которую он ожидал почувствовать. Когда шатен уже попривык к ощущениям и даже начал насаживаться навстречу пальцам, когда те задевали какую-то особую точку внутри, Иваидзуми закончил с приготовлениями и, поцеловав распростершегося под ним распасовщика в покрывшийся испариной лоб, медленно вошел в парня. Шипя и жмурясь от невыносимой боли, Тоору до крови закусил губу, давя в себе вырывающиеся наружу крики и с силой сжимая простыню в кулаках. Больше всего он сейчас не хотел, чтобы по его вине этот хрупкий момент единения оборвался, так и не начавшись. — Чееерт, как узко, — самодовольно ухмыльнувшись, прохрипел Иваидзуми, блаженно прикрыв глаза и на несколько секунд утопая в ни с чем не сравнимом удовольствии. — И-ива-чан? — удивленно простонал капитан, пытаясь из-под век, подрагивающих в попытке сморгнуть непрошенные слезы, уследить за своим любовником. — Блядь, как же это охуенно, — хохотнул Ива в алеющий на шее засос и толкнулся вперед, вызывая сдавленный стон у Оикавы. Через несколько мгновений, полностью привыкнув к сводящей с ума тесноте и чувству обтянутости жаркими стенками, Иваидзуми вошел уже на всю длину и начал все быстрее вдалбливаться в подмахивающего ему в такт Тоору. Похоже, он и вправду задевал его простату — шатена, теперь уже громко кричащего о своем удовольствии, нехило подбрасывало на кровати, а руки исступленно, в экстазе, колошматили подушки. Оргазм настиг обоих одновременно, сливаясь в синхронном крике восторга, с именем любовника на губах. Устало навалившись на шумно дышащего Оикаву, совершенно обессилевшего, впрочем, как и он сам, Хаджиме протяжно вдохнул запах пряной, вспотевшей кожи. И услышал тихий хохот, опаливший ухо. — Говоришь, мат-перемат, Ива-чан? — Заткнись. — И как тебе только не стыдно? — Заткнись, я сказал. — И не подумаю, — засмеялся Тоору, тряхнув курчавыми волосами. — Тогда мне вылюбить тебя еще раз? — заискивающе парировал Иваидзуми, приподнимаясь на локтях и тщательно осматривая оставленные им же метки. Мало, слишком мало. — Угу, — обвил руками за шею, притягивая к себе для затяжного поцелуя, — вылюби меня до конца.