Снег в августе, или Я хочу чёрную маску в виде головы шакала

— Да пошли вы нахуй! — кричу я отчаянно и хлопаю дверью. — Где ты была вчера вместо алгебры? — продолжает говорить отец, но у же в моей голове. — А вместо физики? — вторит ему мать. — Ты прогуляла позавчера три урока? — Что ты делала на первом уроке во вторник? — Почему тебя не было в школе в среду? — Ты связалась с плохой компанией, доча? Да, мамочка. Вообще-то это долгая история, но ссора с родителями — самое скучное, что только могло произойти со мной. Просто они меня довели. А ведь я никогда раньше не уходила из дома! Даже не скажу, что они были хуже, чем обычно. Однако это стало последней каплей. Да и вообще я неблагодарная эгоистка, знаю, знаю… Именно поэтому я иду по тротуару в домашних растянутых шортах, лёгкой футболке и с полупустым рюкзаком на плече. Ноги немного заплетаются, хотя трезва как стёклышко. До жути хочется развеяться. Я примерно представляю, где искать Лизу. Старая баскетбольная площадка в паре кварталов от школы, фургончик парня с подбитым глазом, облезлая скамейка под деревом с голыми ветвями. Именно здесь мы с Лизой коротали часы до окончания уроков последнюю неделю. Я быстро шагаю и наблюдаю за своей тенью на горячем асфальте. Где-то там, сзади меня, разгорается закат. Моя тень обрастает сиренево-красным свечением. — Ничего не выйдет, — говорю я шёпотом асфальту у себя под ногами. — Нихуя я не святая. Хотя рюкзак, болтающийся на одном плече, кажется крылом. Я уже говорила, что никогда раньше не уходила из дома? Фургончик на месте, рядом с баскетбольной площадкой, рядом с больным деревом. Я, конечно, весьма ощутимо робею под раздевающим взглядом чувака внутри, но пытаюсь казаться смелее. В конце концов, я подруга Лизы, а Лизу они знают… Прямо на прилавке разложены косяки. Я стараюсь смотреть в глаза чуваку, точнее, в один глаз, потому что второй по-прежнему заплывший. Но взгляд невольно съезжает на ряд аккуратных рулончиков из желтоватой бумаги. — Ты не видел Лизу? — спрашиваю я, глядя на траву. Интересно, на сколько лет это тянет? — Нахуя тебе? — парень подозрительно щурит один глаз. Я вдруг вспоминаю, что этого чувака зовут Перси. — Мне она нужна, — я смотрю ему в глаза со всей проникновенностью, на которую способна. — Ну пожалуйста, Перси. Он снова смотрит на меня и на косяки, на меня и на косяки, а потом говорит: — Отсоси мне, девочка. Его толстые пухлые губы шевелятся жирными червяками, и я не понимаю, посылает ли он меня или взаправду хочет трахнуть. Тут мне на плечо легко, но настойчиво опускается чужая рука. Чуть ли не в прыжке я поворачиваюсь и наконец-то вижу её. На Лизе ковбойская шляпа с резинкой, которая перетягивает и без того впалые щёки. Тёмные глаза из-под полей глядят загадочно и насмешливо, как всегда. — Пойдём, — говорит Лиза и приобнимает меня за талию, как тогда, у моего дома. — Говнюк этот Перси. Я покорно иду в тень больного дерева и сажусь на облезшую скамейку. Отвалившиеся куски краски больно впиваются в бёдра, и я уже жалею, что вышла из дома в шортах. Закат уже не сзади, а где-то прямо и слегка по диагонали. Лиза рассматривает заходящее солнце, а я украдкой рассматриваю её. Ковбойская шляпа и тень от неё закрывают половину лица. Остальная половина скрыта за волосами. Густым топлёным шоколадом они текут по плечам. Я думаю, что они, быть может, чертовски красиво блестели бы в последних на сегодня лучах солнца. Но мы сидим в тени огромного мёртвого дерева и самих себя. На Лизе белое кружевное платье, пышная юбка которого вся серо-жёлтая от земли и пыли. На плечах мешком висит куртка из светлой «варёной» джинсы. Привет из восьмидесятых. Худые, слегка покрасневшие пальцы сжимают вскрытую банку с пивом. По синим готическим буквам, складывающимся в слово Corona, стекают крупные капли. Водяной пар в воздухе конденсируется на холодной поверхности, думаю я. Это проходили на физике вчера, позавчера или пару месяцев назад. Вчера я прогуляла. Как и позавчера, впрочем… Лиза поворачивается и говорит мне: — Как я устала от всего этого дерьма! И ведь я не могу с ней не согласиться... Лиза протягивает мне пиво, но я отказываюсь. В животе довольно громко урчит. Самое время обеда, который за меня наверняка съест поганка Сильва. Лиза выливает в себя содержимое банки и швыряет её куда-то в сторону, под корни. Я всё ещё не одобряю такое, но начинаю привыкать. А может, мне просто становится пофиг. — Хочешь кушать? — спрашивает Лиза с некоторой заботой, но всё же насмешливо. Я улыбаюсь и в который раз замечаю, что моя улыбка весьма мило действует на людей. Пожалуй, единственный мой талант, но всё же полезный. — Я познакомлю тебя со старой подругой, — говорит мой персональный ковбой. — У неё всегда есть жратва. — Почему мы не можем пойти к тебе? — интересуюсь я как бы между прочим. На самом деле мне чертовски любопытно, почему она не говорит, где живёт. — Не хочу лишний раз беспокоить мать, — Лиза щурится, и её верхняя губа вздрагивает. — Я ведь даже не знаю твой адрес, — бурчу я себе под нос, даже не рассчитывая, что Лиза, поднимающаяся со скамейки, меня услышит. Но она слышит и спрашивает: — А зачем? И правда. Мы идём по потрескавшемуся асфальту в закат, почти как в старом добром вестерне. На Лизе ковбойская шляпа. Во всём этом есть какой-то особый, неуловимый шик. Я чувствую, что живу полной жизнью, и одновременно понимаю, что это глупо. Разумная часть меня требует послать Лизу куда подальше и вернуться в уютный и смертельно скучный круг семьи. Естественно, я этого не делаю. Пару кварталов мы проходим в неприятной тишине, пока Лиза не предлагает мне закурить.

***

Мы подходим к заброшенному на первый взгляд дому ровно в тот момент, когда солнце окончательно скрывается за горизонтом. В приятной дымке, окутавшей всё вокруг, я различаю перевёрнутый мусорный бак на давно не стриженном газоне и проломившиеся ступени крыльца, по которым бодро вспрыгивает Лиза. Она манит меня рукой, весело блестя глазами из-под полов ненужной уже шляпы, и стучит в дверь пять раз. Три раза медленно, два быстро. Прямо Морзе какая-то. Только вот я не знаю Морзе. Наверное, мы с Лизой выглядим как две идиотки, стоя перед облезлой дверью и молча улыбаясь друг другу. Проходит минуты две, Лиза опирается рукой на дверь, и я знаю, что мы думаем об одном и том же: дверь не откроется, и нас не пустят. Но Лиза, наверное, из принципа не уходит. Я стою, потому что стоит она, но внутренне уже мирюсь с перспективой заснуть непонятно где и на голодный желудок. Почему-то именно сейчас, окружённая грязью, запустением и темнеющим воздухом, я понимаю, что не хочу возвращаться домой. Никак. Никогда. В этот самый момент дверь открывается. Лизина рука теряет опору, и мой ковбой заваливается внутрь, прямо в объятия огромной девушки. Кажется, они целуются в засос. Я, хоть убейте, не хочу на это смотреть. Я стою на крыльце с неприятным ощущением, что про меня все забыли. Правда, восторженные объятия длятся не более тридцати секунд, а потом меня пропускают внутрь. Лиза выглядит немного смущённой, и я ободряюсь. Она показывает мне на девицу. — Это Аманда, про которую я говорила. — Прива! — Аманда игриво наклоняет голову и складывает толстые пальцы в букву V. Я наконец-то рассматриваю хозяйку подробнее. Первая ассоциация, которую она невольно вызывает — кокетливая жирная кошка. Старомодные вытянутые очки, которые, по-моему, так и называются — «кошачий глаз». Розовая толстовка с логотипом Black Flag, обтягивающая непомерных объёмов грудь и такой же здоровый живот. Джинсовые шорты на огромной заднице. Волосы, неаккуратно окрашенные розовым тоником. Всё: манеры, ужимки, плавные движения толстыми пальцами и руками и особенно подозрительная для такой комплекции грация — наталкивает на мысль о моём кастрированном коте Бадди, который попал под машину в начале осени. Но не будем о грустном. Лиза расправляет своё смявшееся от столь страстных объятий платье, снимает наконец-то шляпу и представляет меня Аманде. — Крошка Станси, — говорит она, улыбаясь и двигаясь, как заправский церемониймейстер. Даже расшаркивается. В такие моменты хочется её убить. Аманда тянется обнять меня тоже, и я с трудом уворачиваюсь в тесной прихожей. Мы втроём пролезаем между шкафами и тумбами в комнату. Сталкиваясь с новой знакомой вплотную, я чую исходящий от неё неожиданно приятный аромат ванильного чизкейка. В комнате, тоже узкой и захламлённой, тусклый свет одинокой лампочки, болтающейся на потолке без люстры, освещает компанию под стать хозяйке. Меня представляют двум подозрительно одинаковым индианкам вызывающей внешности, долговязому негру в хипстерских очках и ещё парочке безликих чуваков. Лизу все воспринимают как свою. Мы плюхаемся в облезлые кресла, она улыбается мне весьма довольной и, главное, естественной улыбкой, и говорит громким шёпотом: — Вот здесь я и живу! Я кошусь на неё с недоверием, и она добавляет: — Иногда. С недоверием косятся уже все остальные. — Но очень часто! Лиза, кажется, хочет сказать ещё что-то, но её слова тонут в истеричном смехе, заполняющем комнату. Становится немного душно и неловко, но тут на стол передо мной приземляется таз с чипсами и открытая бутылка ледяной колы без сахара. Я понимаю, что голодной мне отсюда не уйти. Кто-то, кажется, один из тех парней, чьи имена я сразу же забыла, включает телевизор. Все эти люди словно ждали нас с Лизой и только с нашим приходом стали отрываться по-настоящему. Искусственный хохот из ящика тонет в настоящем, громком, истеричном и немного безысходном. За окном, в щели между тяжёлыми пыльными шторами, небо сереет и темнеет. На подлокотники моего кресла садятся две индианки, и я понимаю, что мне не только не уйти голодной, мне уже вообще никогда отсюда не уйти. Помню, в какой-то книжке, которую я читала давным-давно, главный герой гулял почти так же, как и я, только в далёких двадцатых. Он ещё сказал, что напивался только два раза в жизни, и то был второй. Я ни напивалась ни разу, а сейчас тем более. На столе только кола. Я не знаю, почему я вспоминаю об этой книге. Возможно, я и правда пьяна, пьяна самой атмосферой веселья этих почти незнакомых мне людей. Мне хорошо, и я понимаю Лизу. Будь моя воля, я прожила бы здесь всю жизнь. На экране полупорнографические клипы по Муз-ТВ, а индианки на подлокотниках моего кресла, оказавшиеся сёстрами-близнецами, начинают целоваться. Это кажется мне нормальным, ведь ничто в такую минуту не может быть плохим или неправильным. Все мои страхи, мечты, желания, тревоги — всё это далеко, уж точно не в этой обшарпанной гостиной неизвестного дома на неизвестной улице. Хочется, чтобы всё это никогда не кончалось. Меня клонит в сон. Аманда, кокетливая жирная кошка, хлопает в ладони и орёт: — Танцы! Все подчиняются без вопросов. Муз-ТВ делается потише, а старая аудиосистема погромче, и какая-то ванильная певичка заводит свои стенания о несчастной любви. Мои глаза закрываются... Я просыпаюсь от знакомого голоса, про который совсем забыла на этом странном подобии вечеринки. Лиза, перегнувшаяся через спинку кресла, зовёт меня танцевать. Я не могу отказать и беру её протянутую бледную руку, покрытую лихорадочными красными пятнами. Мы медленно выползаем — даже не могу подобрать другого слова — в центр гостиной. Справа от нас как во сне перетаптываются с ноги на ногу, обнявшись, два безликих парня. Индианки танцуют с долговязым хипстером втроём. Аманда копошится где-то на кухне, и я невольно представляю, как она скользит своим жирным задом, обтянутым шортами, по столешнице. Лиза как-то неуверенно притягивает меня к себе и кладёт руки мне на плечи. Я знаю, как танцевать медляки, и знаю, что руки на талии девушки должен держать парень, но что мне остаётся? Я обнимаю Лизу за талию сначала одной рукой, а потом и второй, но как-то слишком легко, слишком неловко. Мне кажется, что под тонкой тканью кружевного белого платья я чувствую всю Лизу сразу, абсолютно всю, и это чувство слишком интимное даже для меня. Я не могу так, я не хочу так, хотя кому я вру?.. Я вдыхаю запах её волос, и от них пахнет одной только Лизой, больше ничем. Они падают на мои плечи, и я почти влюблена в них. Наши с Лизой щёки соприкасаются, как тогда, на крыше, но это что-то совсем другое. Ванильная певица всё воет и воет. Я всегда ненавидела подобную музыку. Лиза слегка поднимает голову. Она выше меня, и утыкается кончиком носа мне в переносицу. Я смотрю на её губы. Они сухие, обветренные, но всё равно нездорово-красные. Я вспоминаю её слова той ночью, когда мы лежали в парке. Она сказала, что любит меня, и мне вдруг становится очень обидно, что она соврала. Краем глаза я вижу, что те парни справа сталкиваются губами. Я думаю о Шоне. Он слабак, размазня, он спит в своей кроватке или учит алгебру. А потом пьёт со мной виски и жалуется на жизнь — вот и всё, на что он способен. Я хочу быть лучше, хочу быть смелой, хочу прожить полную жизнь. Полную всего, что я по-настоящему хочу, даже если это звучит дурацким каламбуром. Музыка замолкает, и я целую Лизу. Или она меня. Я не знаю и знать не хочу. Всё это чертовски хорошо, чертовски неправильно. Её ледяные ладони сжимают мои плечи, а я сгораю, как старая бесформенная свечка, забытая в ящике стола с Рождества. Проигрыватель крутит другую песню, а я отталкиваю растерянную Лизу и выбегаю на крыльцо. Тут холодно, темно, пахнет сыростью и старым мусором. Меня тошнит, я лихорадочно дрожу всем телом и чувствую, как в горле нарастает и сжимается огромный ком. Дверь за мной со скрипом открывается. Я боюсь и надеюсь, что это Лиза, но это Аманда. Она накидывает мне на плечи шерстяной плед и улыбается. — Поздравляю, Станси, — говорит она. Иногда я жалею, что не ношу с собой железный лом. Внезапно накатывает воспоминание, как она, Аманда, целовала Лизу в самом начале вечера. На языке вертится целая куча ругательств, но я говорю только: — Спасибо. Идите вы все нахер. Скидываю плед и на трясущихся ногах иду куда-то в сторону дома. Я хочу забраться в комнату Шона, сесть задницей на его учебник по физике и рассказать обо всём этом дерьме. И сама же понимаю, что никогда так не сделаю.