Снег в августе, или Я хочу чёрную маску в виде головы шакала

Я подношу кружку к губам. Виски приятно смачивает рот и горло, не то что дешёвое пиво, которое я обычно пью сама или вместе с Лизой после работы. — Я слышал, что она упала в обморок прямо посреди школы, — с деланным равнодушием говорит Шон, — эта твоя Лиза Смит. Я киваю, пытаясь не обращать внимания на его тон, и делаю ещё глоток спиртного. Губы неприятно скользят по шершавым сколам на моей деткой кружке… Неужели вся школа знает? — Что у вас с ней? — спрашивает братец пару секунд спустя. — Ничего, — отвечаю я слишком быстро. Он делает вид, что верит. Я сижу прямо на его «Углублённой физике» и стараюсь случайно не сбить локтем почти приконченную бутылку виски. Это Шон любит так говорить: «прикончить бутылку». А я просто напиваюсь, если тем, что осталось нам с братом, можно напиться, конечно. Свет мы не включаем. Шон сидит где-то в глубине своей кровати, и я его совсем не вижу. Мы почти не говорим, потому что такие редкие моменты взаимопонимания ценны и без слов. Хотя, если честно, не очень-то приятно осознавать, что никому, кроме своего долбоёба-братца, ты не нужна. Я не видела Лизу уже три дня. Мы проводили закат салютами сигаретного дыма, а потом она пропала. Исчезла. Растворилась. Не то чтобы я скучала, о нет. Это немного другое чувство, такое, когда тебе хреново, но ещё хуже становится от воспоминания, что было хорошо. А мне было хорошо. Ведь в моём ответе «ничего» скрывалось слишком много всего. — Ты прикинь, — говорят блестящие искорки в глазах Шона за стеной темноты, — Чупа-чупс устроил нам внезапную контру. Мне плевать на его «контру», и на его «Чупа-чупса», математика с огромной лысой башкой. Я даже не киваю, прекрасно зная, что Шон всё равно не увидит. Мне хочется думать, что Лиза ещё вернётся, но видеть её мне охота меньше всего на свете. Пожалуй, если как-то заканчивать отношения, то именно так, как тогда. Три дня назад, на крыше. Мне слишком, слишком приятно вспоминать обо всём, и я просто физически не способна не думать о виновнице этого самого «всего». Последняя капля дорогого отцовского виски на дне кружки всё никак не хочет обжечь моё горло. Поэтому я отставляю кружку и просто говорю Шону о вечеринке. Той самой, в честь конца учебного года. Организованной челкастой Кристой и вечно обиженной Мегги. — Как думаешь: мне идти туда? — произносят мои губы сами собой, потому что я бы никогда не спросила у Шона такую глупость. Да и нужно ли мне его одобрение? Он, кажется, считает, что нужно. — Конечно, иди! — Шон весело усмехается. — Из тебя хреновый гик, ты та ещё тусовщица. — Тусовщица? — переспрашиваю я с показным возмущением, но в глубине души мне почему-то приятно. Естественно, я не говорю брату, что на вечеринке меня собирается трахнуть парень, в которого я ещё пару месяцев — нет, недель! — назад была влюблена. А виски наконец заканчивается, окончательно и бесповоротно. Лизу бы сюда, думаю я и ненавижу сама себя.

***

И вот я переступаю порог спортивного зала родной школы. По ушам бьёт что-то, отдалённо напоминающее Rolling Stones. Ебучий кавер, машинально отмечаю я с раздражением. Сильва в своё время ими заслушивалась. Мне в который раз за эти три — а, нет, уже четыре дня — хочется, чтобы рядом оказалась Лиза. Не то чтобы рядом с ней я чувствовала себя увереннее — скорее, наоборот. Но что-то есть в ощущении, что в сантиметре от твоего плеча плечо человека, который… Который любит тебя? Которого любишь ты? Который отпиздит за тебя любого? Я не знаю. Философские категории — немного не моё. Мне вообще говорили, что я херово умею формулировать свои мысли. Может, из зависти, конечно. Хотя мне ни от кого не доводилось слышать, что я слишком много матерюсь. Но всё же я матерюсь слишком много. Кавер на Rolling Stones сменяется чем-то не менее дерьмовым и уж точно не менее громким. Глаза привыкают в темноте, и я решаю найти Кристу. Может, от этого будет и то больше толку, чем от простого залипания на танцующих людей. Дёргающиеся блестящие фигуры не похожи ни на моих одноклассников, ни на случайных людей, которых я все эти годы мельком замечала в столовке. Какая-то моя знакомая говорила, что дискотека — это нечто вроде секты эпилептиков. Это, конечно, необычайно тупая мысль, но не без доли правды. Но я отвлекаюсь. Чувак, болтающий руками, как рукавами смирительной рубашки, задевает мой локоть и возвращает к жизни. На танцполе всё ещё пустовато. Ненавижу приходить к началу вечеринок. В мозгах отдаётся вопль солиста неизвестной мне кавер-группы. Я уже говорила, что у Кристы, или кто там организовывал вечеринку, дурной музыкальный вкус?.. Стоит мне подумать об этом, как Криста, легка на помине, выплывает откуда-то из-за кучи матов, наваленных перед входом в женскую раздевалку. На Кристе нечто открыто-блестящее. В руке — стакан пенящейся колы. Ах, да, мы же мелкие, нам нельзя алкоголь. Криста подходит ко мне и чуть ли не прижимается всем своим телом, более раздетым, чем одетым, к моему. В голове проносится мысль, которую я так усиленно отгоняла все эти дни. Это должно меня возбуждать. Полуголая Криста. Она симпатичная, даже больше — весьма красивая. Она прижимается ко мне, и я вижу её грудь в чересчур глубоком вырезе. Ты же спишь с девушками, Констанция! Почему ты её не хочешь? — кричу я себе, но всё это происходит глубоко внутри, на самой кромке сознания. А в реальности я вижу, что Криста одета безвкусно и облита парой флаконов дешёвых духов, но не таких ненавязчивых, как у Лизы, а отвратительных, старческих. А ещё она тащит меня мимо постепенно сгущающейся толпы танцующих прямо к бару. Бару, где не продают алкоголь. Там, на обычных пластиковых стульях, за неимением других, сидят в позах придорожных шлюх Мегги и ещё кто-то. Подойдя ближе, я различаю во второй недошлюхе ту самую черлидешу с короткой стрижкой, которая едва ли знает моё имя, но уже, судя по взгляду, ненавидит меня. У неё короткая юбка и красивые длинные ноги. Гладкие, блестящие, соблазнительно вытянутые и слегка раздвинутые. Колени как на обложках модных журналов. «Vogue», «Cosmolitan», «Playboy»… Почему я думаю об этом? Я отстранённо здороваюсь с незнакомым патлатым парнем за на скорую руку организованной барной стойкой, даже не пытаясь перекричать музыку, пожимаю капризно протянутую узкую ладонь Мегги. А сама тихо и отчаянно надеюсь почувствовать хоть что-то при виде этих голых ног. Один чувак из Паланика говорил: «Я не гетеросексуалка, не гей и не бисексуал.» Я вообще-то не люблю Паланика, но та книжка была очень даже ничего. Хотя я всё равно не могу понять, почему запомнила именно эту цитату. Но, по правде говоря, в эту минуту я согласна с ней как никогда. Я чувствую себя лизасексуалкой. Не думай об этом, Констанция, не думай. Забудь, Крошка Станси. Я искренне презираю эту «элитную» компанию, которые устроили дискотеку просто ради того, чтобы посидеть на старых пластиковых стульях у дурацкого подобия бара и посветить голыми ногами и сиськами. И я иду танцевать. В самом начале всегда удивляешься, как люди могут так зажигать под конец вечера. Руки не шевелятся, движения скованны, музыка режет уши. А потом ты пробираешься в самую гущу людей, ослеплён прожекторами, окрылён музыкой, твои волосы словно сами по себе кружат вокруг головы, и среди запаха пота, веселья и энергетиков ты наконец чувствуешь себя своим. Именно тогда музыка, все эти дурацкие каверы, неумелые рок-обработки, однотипные риффы, всё это отходит на второй план. Остаётся лишь ритм, голый и тяжёлый, сковывающий всё тело и двигающий тобой как тряпичной куклой, как марионеткой. Шаманский бубен, вводящий в транс. И я растворяюсь, я посылаю на хуй всех, и Кристу, и Мегги, и дурацкую черлидершу, и незнакомого патлатого бармена, и даже Лизу. Сердце прыгает вместе с телом, или отдельно от него, ноги болят, и мне хочется умереть, или сдохнуть, или окочуриться прямо посреди танцпола, а ещё — достать рукой диско-шар, как звезду с неба. Как солнце в тот день, когда мы с Лизой трахались на крыше чёртового универмага. Я хочу трахаться. Смакую это слово, держу его на кончике языка, всем телом ощущаю, как оно скользит по пересохшему горлу прямо в отравленные табачным дымом лёгкие. … На медляк меня приглашает Джошуа. — Ты чёртова сука! — истерично орёт он. Но это уже потом. Просто так такие вещи не говорят.

***

Я прижимаюсь к щекой к его тёплому потному плечу, от которого нестерпимо воняет одеколоном. Тем самым, который словно специально создали для отпугивания девушек. Сальные волосы щекочут мою шею и левую ключицу. Огромные ладони шевелятся на пояснице, талии и сползают ниже. Мне хочется спать. Я думала, что буду как-то сильнее переживать из-за того, что он до меня домогается. Но нет, плевать. Пусть соблазняет, пусть трахнет меня в туалете, быстро, торопливо, неловко, пусть поцелует на прощание или даже нет. Мне всё равно. Рука обхватывает мою задницу. Интересно, все парни так стрёмно соблазняют или это мне повезло? «Повезло». Я оглядываю зал. Грёбаные влюблённые парочки, поцелуи, томные взгляды в полумраке. Если мне когда и хочется расстрелять всех в этой чёртовой школе, то именно в эту минуту. Мне противно смотреть на них, на это жалкое притворство, суррогат взрослых отношений, обнимашки и поцелуйчики. Влюблённые парочки, с двумя, тремя уменьшительно-ласкательными суффиксами. Сколько из них разбегутся через неделю? Сколько через две? Сколько не дотянут до выпускного? Бросят друг друга, как Лиза меня, а она меня обязательно бросит, если она уже этого не сделала. Разбегутся в разные стороны, в разные уголки света, будут танцевать медляки на других, далёких отсюда дискотеках, во вшивых провинциальных клубах, будут встречать закаты на берегу океана, держась за руку, но уже с кем-то другим. С головой кинутся в новый омут и сотрут память о старом. Они забудут, а я нет. Джошуа сжимает потные пальцы на моей ягодице. Ванильная певичка взвывает в последний раз — кажется, эта песня звучала у Аманды, хотя они все друг на друга похожи, — и приглушённый свет сменяется прожекторами. Врубают другую песня. Мы с Джошуа, не сговариваясь, идём к бару, и я невольно прислушиваюсь. Господи, серьёзно? Кавер на Depesh Mode? — Кавер на Depesh Mode? — спрашиваю я вслух. Надо же как-то поддержать разговор. — Диджей Саша, — Ричи улыбается как самовлюблённый даун. — Один из моих любимых каверов. Я невольно морщусь. Что за дерьмо ты слушаешь? Но молчу, конечно, молчу. Enjoy the silence, как говорится — поётся. А он тянется ко мне, тянется и целует. Его рот слишком широко открыт, слюни размазываются по моему подбородку. Губы Джошуа напряжены, а вокруг них щетина. Я боюсь блевануть ему прямо в рот. Твой первый поцелуй с парнем, отмечает статист где-то внутри меня. Я обхватываю широкую спину Ричи обоими руками, и впиваюсь в него поцелуем, со всей страстью, которую я ещё не успела потратить на Лизу. Он жадно ласкает меня и мы, напоминая кокон с жертвой Чужого, ползём к туалету. Внутри — визг разукрашенных девок, сладковато-кислый запах месячных и пьяной блевотины. Я на ощупь ищу незапертую кабинку, и Джошуа вталкивает меня туда. Сам плюхается своей подтянутой сексуальной жопой на унитаз. Я на секунду приваливаюсь спиной к дверце, которую снаружи сотрясают удары гламурных сумок и кулаков их разъярённых обладательниц. Джошуа тянет меня за руки и опускает себе на колени, оставляет влажные поцелуи на шее, залезает руками под футболку. А снаружи всё визжат, скандалят, и в эту минуту мне с становится так противно, так невыносимо херово, что я вскакиваю и снова вжимаюсь спиной в дверцу. Ричи смотрит на меня своими большими карими глазами и не понимает, что такое. — Извини, — шепчу я, пряча глаза. Я правда чувствую себя виноватой. Хочется покончить с этим побыстрее. Я не смогла, я слабачка, я ненавижу себя. Но ещё одно прикосновение, и я сдохну. Рука опускается на щеколду, но Ричи не даёт мне открыть дверь. Резко встаёт, хватает меня за руку, наваливается всем своим огромным телом, целует, растягивает мою футболку, лапает за грудь. Мне хочется кричать, и я кричу во всё горло, толкаю его из всех сил, бью коленом по яйцам, но мажу и попадаю по ляжке. Наверное, это тоже больно, потому что Джошуа отступает, и тяжело дышит, и смотрит на меня взглядом обиженно ребёнка. Я чуть приближаюсь, насколько можно сделать это в тесной кабинке, и бью сжатым кулаком в его смазливую рожу, как Лиза меня той ночью. Щёлкает щеколда, я, как во сне, распахиваю дверь и сталкиваюсь с Кристой. Ждёт своей очереди, сучка. Я расталкиваю возбуждённую толпу, состоящую сплошь из алой помады и потёкшей туши, и бегу вон. — Ты чёртова сука! — истерично орёт мне вслед Ричи. Я оставляю их с Кристой на растерзание злых и гламурных желающих поссать.

***

На улице странно тихо. Футболка прилипает к влажной спине, меня всю трясёт, зубы стучат. В ушах всё ещё гудит. На нижней ступеньке — в противовес дерьмовому вечеру — тёмная фигура. Я узнаю эти волосы, так неповторимо падающие на костлявые плечи, из тысячи. — Почему тебя не было? — хрипло вырывается из горла против моего желания. Это даже не вопрос. Нет, вовсе не «где ты была?», а просто «почему?» Лиза оборачивается, и в чёрном ночном тумане я вижу только блеск её глаз и огонёк сигареты в пальцах. — Теперь я есть, — как-то слишком громко говорит она. — Я ждала тебя здесь, знаешь? Теперь знаю. Дурацкий вопрос. — Можно я провожу тебя до дома? — это тоже не вопрос. Я киваю. До моего дома пара кварталов. Лиза затягивается протягивает мне почти полную пачку сигарет. В темноте я не могу разглядеть ничего, кроме золотой полоски на крышке. Закуриваю с третьего раза. Быть может, виноваты мои дрожащие пальцы, или это просто ветер сбивает бензиновое пламя зажигалки. Под тонкой тканью футболки спина покрывается гусиной кожей, а сигарета уж точно не согревает. Пальцы, сжимающие фильтр, коченеют. А ведь на улице как минимум семьдесят градусов*. Да и ветер с океана, тёплый, ласкающий волосы. Мы с Лизой разговариваем облаками дыма. Два шага — я затягиваюсь. Шаг — я выдыхаю. Шаг — затягивается Лиза. Дым из чужих лёгких обволакивает моё лицо. И чтобы не говорила антитабачная реклама, это всё же безумно романтично. Всё-таки, думаю я, романтика — это не цветы и конфеты три раза в год: на Восьмое марта, День рождения и Дату первой встречи. Это что-то гораздо более интимное, что-то странное, неуловимое: слишком близкая дружба, касание пальцами в темноте, тёплое дыхание на твоих губах, выкуренная на двоих сигарета. До фильтра. До хрипоты в горле, до сухого кашля, который нестерпимо хочется задавить поцелуями. Романтика — это не любовь. Не сопли, не банальные приторно-блевотные клички. Это взгляд Лизы, когда мы доходим до моей калитки. Безумно хочется вырвать ей глаза и навсегда сохранить для себя этот взгляд в баночке с формалином. — Ты завтра работаешь? — подаёт она голос впервые за всё время прогулки, и вопрос звучит так просто, так буднично, что я теряюсь. Но киваю. — Я зайду завтра, — тихо и с непонятной грустью в голосе говорит Лиза. Я бы предпочла, чтобы она добавила: «Если ты не против». Но она, естественно, не говорит ничего такого, хотя губы приоткрываются. Впрочем, это мои домыслы. Я нихрена не вижу в темноте, даже под тусклым фонарём на углу. Мгновение — Лиза наклоняется ко мне, берёт влажными ладонями за плечи и целует мои щёки, нос, рот. Быстро, торопливо, как в первый — или в последний — раз.